— Я её подхватить хотел, барин, тут же кинулся! Честно! — Гришка умоляюще глядел на меня. — Да поздно. О пол она стукнулась. Крышечка отскочила, а на ней картинка цветная возьми да и тресни. Чуть не пополам. Я верчу её, верчу, а оно вон как вышло…

Он сунул дрожащую руку за пазуху и вытащил табакерку. Я взял её, поднёс к свече. Работа была хорошая, старая. Серебро потемнело от времени, на крышке лежала финифть, расписная эмаль, и по ней наискось шла трещина. Крышка держалась на одном шарнирчике, второй погнулся от удара.

Я повертел вещицу в пальцах. Сломано, да не окончательно. Эмаль треснула, однако не выкрошилась, держалась в гнезде крепко. Хороший мастер такую трещину если не сведёт совсем, то упрячет так, что не всякий глаз и сыщет. И шарнир выправит. За день-другой работы управится. Вещь была не загублена. А вот парень загубить себя успел.

— И ты её спрятал, — сказал я.

— Спрятал, барин, — Гришка повесил голову. — Со страху. Я ж думал, табакерка-то памятная, барин ею дорожит что зеницей ока. Покойного друга подарок. А я, слуга, об пол её! Засекут до смерти, думаю. Вот и сунул за пазуху, а после под тюфяк, в людской. Хотел улучить час, мастеру снести тайком, починить да на место воротить, будто и не было ничего. Денег вот только нету у меня на мастера. Да и час всё не выпадал. А тут барин и хватился.

Я слушал и качал головой. Не со зла и не из корысти парень утаил вещь. От обыкновенного животного страха. Могу его понять. Самому приходится многое скрывать и со многими проблемами справляться.

— Дурья твоя голова, — сказал я без злости. — Повинился бы сразу, и горя бы не знал. Думаешь, барин зверь? Поворчал бы да простил. А теперь, когда вещь пропала и тебя за вора держат, дело куда хуже.

Гришка шмыгнул носом.

— Дак ить страшно, барин.

— Страшно, — согласился я. — А таиться дальше ещё страшнее выйдет.

Тут он ухватился за новую мысль и вцепился в неё, как утопающий в соломину.

— Михайло Алексеич, а давайте её в Фонтанку? А? Концы в воду. Скажем, знать не знаем, ведать не ведаем. Сгинула табакерка, и весь сказ. Поищут барин да и перестанут.

— И будешь ты вором до конца своих дней, — отрезал я. — Барин тебя за глаза вором запишет, дворня станет шептаться, а там и до меня дойдёт, что я воровское отродье выгораживал. Нет, Гриша. Утопим табакерку — потопим и друг друга. Репутацию нужно твою восстановить, а мне свою не терять. Горькая правда тут всё одно лучше сладкого вранья.

Парень сник. Слова мои доходили до него туго, страх в нём ещё спорил с рассудком. Тогда я зашёл проще.

— Слушай сюда. Вещь цела, починить можно. Никакой кражи не было, был испуг да несчастный случай. А это совсем другой разговор, чем воровство. Пойдём к барину сейчас же, вместе. Говорить буду я. Ты молчи да слушай. Понял?

— Сейчас? — Гришка побелел пуще прежнего. — Ночью? Да он же…

— Сейчас. Чем дольше тянуть, тем чернее будешь выглядеть. И вот что ещё. Бояться станешь после. А покуда дыши ровно, не части, не то опять зайдёшься. Тебе грудь беречь надо, не до обмороков нынче.

Я поднялся с лавки. Табакерку сунул в карман. Тяжёлый выдался день. И спать, по всему, нынче долго не выйдет. Сперва вытащить из петли мальчишку. Свой отдых обождёт.

— Идём, — сказал я. — И голову подними. Виноватые горбятся, а ты не виноват. Оступился только.

В гостиной всё оставалось так, как как мы оставили. Барон сидел в кресле, грузный, насупленный, и катал в пальцах потухшую трубку. Дарья Гавриловна примостилась рядом, не смея ни уйти, ни заговорить. Когда мы вошли, Пётр Кузьмич поднял голову, и брови его поползли вверх.

— Ну? Сыскалась пропажа?

— Сыскалась, Пётр Кузьмич. Вот она.

Я достал табакерку и положил ему на ладонь. Барон схватил её, поднёс к свече, и лицо его дрогнуло, едва он разглядел трещину на финифти и погнутый шарнир.

— Это что ж… — голос его снова стал набирать грозу. — Кто посмел? Гришка? Ты, что ли, изгадил?

Парень за моей спиной издал сдавленный звук. Я шагнул вперёд, заслоняя его.

— Послушайте меня, Пётр Кузьмич, и не серчайте, покуда не дослушаете. Вышел несчастный случай. Гришка прибирал гостиную, тёр полку. А грудь у него больная, я вам сказывал. Накатил кашель, скрутило парня, он и задел табакерку локтем. Она и упала.

— Так чего ж он молчал, паршивец⁈ — взревел барон. — Я тут полдома вверх дном поднял, вором его ославил!

— Оттого и молчал, что испугался до помрачения. Прикиньте сами. Слуга уронил вещь, которой барин дорожит пуще золота, память о друге. Что у него в голове? Засекут. Вот разум и помутился со страху. Спрятал, думал тайком снести к мастеру да починить, чтоб вы и не узнали. Глупо, спору нет. Да только за действиями его глупость да испуг, воровством тут и не пахнет.

Барон сопел, переводя взгляд с меня на табакерку, с табакерки на сжавшегося в комок Гришку. Я видел, как оседает в нём первая ярость.

— А картинка? — буркнул он, тыча пальцем в треснувшую эмаль. — Испорчена ведь. Лукин мне её, почитай, перед самой смертью отдал.

— Картинку поправят, — сказал я твёрдо. — Трещина не сквозная, эмаль держится. Свезём к доброму мастеру, он и трещину упрячет, и шарнир выправит. Будет ваша табакерка как новенькая, разве вблизи да на свету разглядишь изъян? Я сам её отвезу и сам в целости доставлю.

Это и решило дело. Старик ещё долго хмурился, но гроза ушла. Памятная вещь не сгинула, не украдена, и поправить её можно. Большего ему и не требовалось.

— Ну гляди! — проворчал он, откидываясь в кресле. — Чтоб как новенькая была. А ты, — он погрозил Гришке пальцем, — ты в другой раз, ежели чего разобьёшь, сразу в ноги падай да винись, а не таи по тюфякам. Уразумел, дурило?

— У-уразумел, барин, — пролепетал Гришка. — Век благодарить буду.

Я перевёл дух. С одной бедой разобрались. Поспать мне в итоге всё-таки удалось. Однако на следующий день решил вернуться к другой проблеме, которую этой же ночью и заприметил.

Не понравилось мне лицо Бутурлина. И ведь не только у него я такое видывал. Сколько таких пациентов было у меня за эти недели!

Полнокровные, краснолицые, с вечной болью в затылке, с шумом в ушах.

Артериальная гипертензия. Так это звали в моём времени. А что из этого следует? Инфаркты, инсульты… и не только.

Очень важные пациенты. Те, кого в одночасье валит удар. Я видел их беду насквозь. Высокое давление гнало этих людей в могилу. А поделать я толком ничего не мог.

Вот что мне больше всего не нравилось!

В моём веке на это уходило две минуты, надел манжету, глянул на стрелку, и всё ясно, чёрным по белому. А тут я слеп. Высокий напор крови вижу на глаз, по багровому лицу, по тяжёлому пульсу, по вздутой на виске жиле.

А лечить людей вслепую толку мало.

Велик ли напор, спал ли он от моего лечения? Поди угадай!

Я уже начал составлять план касаемо распространения стетоскопа. В ближайшие дня я приступлю к реализации этой затеи. Но параллельно с этим можно испробовать ещё одну методику из моего времени.

Измерение давления. Без этого — никуда. Нужно хотя бы попытаться, провести небольшой эксперимент. А потом уже в будущем и эту методику распространять, вслед за привычкой слушать пациента стетоскопом.

Твёрдый, тугой пульс под пальцем испокон веков считали приметой недоброй. Вестью, что кровь в человеке ходит с лишней силой.

Гален про то писал, и здешние о том знают, да только на ощупь всё это на глазок делается.

Меня осенило. Я прикинул, как грубо, на пальцах, без всякого аппарата, но всё-таки измерить артериальное давление.

Слыхал я и про иной способ, по которому давление будто бы узнают без всякого аппарата. Кладут руку на стол, вдоль неё линейку, а после водят над рукой колечком на нитке. Где колечко само закачается, там, мол, и напор, считай по делениям. Способ этот и в мой век дожил, им и тогда нет-нет да и баловались, по-доброму, безо всякого злого умысла.

Да только знал я твёрдо, отчего у гадальщика всё ладно сходится. Не кровь то колечко качает. Качает его своя же рука, неприметно для самого человека. Ждёт он, что дрогнет на восьмёрке, — пальцы ему чуть и подыграют где надо. Завяжи глаза, прибери линейку, и выйдет всякий раз новое число, наугад. Не со зла люди так делают, а от веры да от желания помочь. Только колечком на нитке я ничего не нащупаю.