– Знаете, голубчик, что мне это напоминает? – проговорил он. – Мне это напоминает, как готовят военную кампанию. Это уже даже не приём больных.

– Так оно и есть, Карл Фёдорович, – кивнул я. – К нам едет война. Глупо встречать её как насморк.

Первые сани встали в воротах в начале первого, и к двум часам двор было не узнать.

Я ждал крови. Готовился к ней, как бывало во времена перед операцией людей после большой аварии.

Но крови почти не было.

Сани стояли в три ряда, и в санях, на соломе, лежали серые люди. Лежали тихо. Вот что оказалось хуже всего – безмолвие. Везли их долго, кричать они уже отучились, и над всем двором стоял только скрип полозьев, пар от лошадей да негромкий, ровный стон.

Я шёл вдоль первого ряда и глядел. Чёрные ступни, торчащие из‑под рогож. Кисти в тряпках, присохших намертво. Лица, обтянутые до черепа, с бородами в сосульках. Сразу же я почуял, что многие из них ещё и от поноса мучаются.

Раненых сталью было едва десять процентов, и раны их были запущенные, под коркой, с дурным духом.

Картечи я тут не нашёл. Все эти люди пострадали в основном не в бою, а по дороге.

Тысяча вёрст зимней дороги, дурной воды и гнилой соломы – и дорога эта поработала над людьми страшнее всякого француза.

На секунду, признаюсь честно, меня качнуло. Их было много. Их было так много, а нас так мало, что всякая арифметика теряла смысл, и рука сама искала, за что ухватиться.

Час настал. Пора налаживать порядок. И с ним работать.

– Никитин, Штосс, со мной, – крикнул я. – Идём вдоль саней. Я гляжу и говорю: вы пишете и вешаете бирки. Служители пусть носят больных следом, куда сказано. Начали!

И пошла работа, ради которой я, наверное, и провалился в этот век.

– Обморожение обеих ступней, сухое. В пристройку не надо, в палату, к теплу, оттирать не сметь, воду греть. Этому бирка с зарубкой!

Я двигался дальше, бормотал без устали. Отдавал команды.

– Рана бедра, – добавил я, – старая, под коркой, дух дурной. На стол ко мне, вторым. Крест на бирке!

А затем ещё.

– Понос, изнурение. В пристройку, на солому, поить с ложки, солёную воду ставить. Зарубку на бирку, наискось!

Пару предложений на человека. Больше нельзя, за спиной сорок саней.

Но один человек меня всё же заставил остановиться.

Молодой мужчина, гвардейской стати, а весу в нём осталось на подростка. Ранен в плечо, рана сносная, а вот ступни… Я откинул рогожу. Правая чёрная до щиколотки, и черта меж живым и мёртвым стояла ясная.

Вот тут уже выхода нет.

– Ступню не сберечь, – сказал я ему прямо, врать было нельзя. – Отнимать надобно, покуда антонов огонь выше не пополз. Отнимут чисто, ниже колена. Ходить будешь на деревяшке, а жить будешь долго. Согласен?

Он поглядел на свою ступню, потом на меня. Сглотнул.

– Режь, ваше благородие. – Голос был по‑гвардейски спокойный. – Я до дому дойти обещался. Хоть на деревяшке, а дойду.

– Дойдёшь. Крест ему, первым на стол!

А через ряд меня окликнули по имени.

– Михайло Алексеич!..

Я обернулся и не сразу узнал. При последних санях, со списками в руках, стоял тощий человек в форменной одежде не по росту, с обмороженной щекой и знакомым прищуром. Ефим. Ефим Скопин, тихий книжный парень, сын процентщика. Которому я помог устроиться в нужное место.

– Ефим? Так и думал, что пересечёмся, – заключил я. – Ты как тут оказался?

– При обозе. Писарем при госпитальной части, по вашему же слову устроен. – Он поклонился и тут же, по‑писарски, сунулся в свои листы. – Принято в дорогу двести сорок душ. Сдано по пути в городах… – он запнулся, – семьдесят три. Довезено до вас сто шестьдесят семь. Списки все при мне, с именами и полками.

– После, Ефим. Найди меня к вечеру, спискам твоим цены нет. Сам‑то цел?

– Цел. – Он поглядел на меня своим прищуром. И тут я заметил, что взгляд его изменился. Полноценно он не воевал, но уже явно много чего навидался. – Я, Михайло Алексеич, всю дорогу воду кипятил, как вы учили. Смеялись надо мной. Кипячёным дразнили… – Он не договорил и опустил глаза в списки. – А которые сырую пили, те, почитай, все нынче вон в тех санях. Либо в тех городах остались.

Наука моя воротилась ко мне и с этой дороги. Только на этот раз она вернулась со счётом потерь.

Теперь я окончательно понял, каких больных привезли ко мне с войны.

Всё сходилось. Полки гвардии ещё только плелись где‑то, но Виллие перед своим личным отъездом в столицу приказал очистить арьергарды. Всех, кто свалился с гнилой горячкой по дороге, грузили в попутные сани и гнали на север. А дальше их разделили.

Часть в военный госпиталь на Выборгской, а часть к нам – в Мариинскую.

К сумеркам двор опустел. Последние сани разгрузили при факелах, лошадей увели, и больница теперь гудела как улей. В палатах стелили на пол. В коридоре стонали вдоль стен, в пристройке за отдельной дверью хлопотала отдельная прислуга.

Штосс нашёл меня в перевязочной, где я домывал руки после третьей ампутации. Тетрадь он держал перед собой, как псалтырь.

– Извольте цифру. Принято сто шестьдесят семь. Разложено: раненых сорок один, обмороженных пятьдесят девять, изнурённых и с поносом шестьдесят, с лихорадкой – семеро, те в пристройке. Про тех, кого уже умершими довели отдельный счёт. Итого, стало быть, примерно сто семьдесят душ нынче лежат под нашей крышей. И у каждого своя бирка.

Сто семьдесят. Вчера утром больница жила на восемьдесят коек!

– Записали красиво, – сказал я. – Перепишите начисто и в двух списках. Один в журнал. А второй мне, и чтоб числа стояли крупно.

– Для кого второй? – Штосс поднял бровь.

– Для человека, который рано или поздно нас проверит. Поверьте, лучше быть к этому готовыми.

Свалился я у себя в кабинете, не раздеваясь, и спал, кажется, час.

Разбудил меня Никитин. Со свечой, и по лицу его я понял, что стряслось то, чего я ждал со вчерашнего утра и о чём запретил себе думать вслух.

– Михайло Алексеич… Вы велели звать, ежели что в пристройке. Там мужик один, из изнурённых. Мы его с поносными положили, а он… Он не поносный, выходит! Горит весь, тридцать девять и девять по вашему прибору, и бредит, мать зовёт. А главное… – Никитин сглотнул и понизил голос, точно боялся собственных слов. – Главное, я его переодевать стал, а на нём… Сыпь на нём, Михайло Алексеич. По груди и по животу, мелкая, красная. И бельё его… живое бельё, шевелится. Вшей на нём, как маку.

Я сел. Сон с меня слетел весь и разом.

Жар. Бред. Сыпь по груди и животу.

И вошь.

Вот оно и приехало. Тем же обозом, под той же рогожей, как я и боялся. Самый страшный попутчик всех армий этого века, убийца, рядом с которым картечь и вправду милосердна.

Только звать его вслух было ещё рано. И некому. Из всех людей города название этой болезни знал один я.

– Веди, – сказал я.

И приготовился столкнуться с болезнью, о которой никто пока даже не ведает.

В пристройке было душно и темно, пахло соломой, уксусом и человеческим горем.

Мужик лежал у самой печи, и Фрол со свечой стоял над ним, отодвинувшись на полшага дальше, чем надобно. Тело чует беду раньше головы, даже когда голова ничего ещё не знает.

– Вот он. – Никитин говорил шёпотом. – Я его от поносных отгородил, покуда вас ждали. Рогожу вон повесил на верёвке.

– Правильно сделал. Свети сюда.

Больному было лет тридцать, а на вид все пятьдесят. Лицо одутловатое, багровое, будто с мороза. И глаза меня остановили. Белки залиты кровью, красные, кроличьи. При простой горячке таких не бывает.

Я откинул рубаху.

Сыпь стояла по груди и животу, мелкая, розоватая, местами с тёмной точкой в середине. Лежала она россыпью, как мак, брошенный щедрой рукой, и сплошного поля нигде не собиралось. По рукам она поднималась к плечам и обрывалась, до лица не доходя вовсе.