Наконец он оглядывается. В полумраке я едва могу разглядеть его лицо и жду каких-нибудь язвительных замечаний. Но он молчит. Он ждет, пока я поравняюсь с ним, а затем замедляет шаг, пока мы не добираемся до цели.

Еще одна лестница выводит нас рядом с входом на станцию метро.

— Мы можем обойтись без поезда? — шепчу я. Образы той ночи до сих пор преследуют меня в кошмарах. Если раньше я просто нервничала в поезде, то сейчас боюсь, что меня накроет настоящая паническая атака. Не уверена, что переживу, если он снова начнет меня осуждать, но он просто кивает.

— Конечно.

Мы поднимаемся по лестнице и выходим на свежий воздух. Я глубоко вдыхаю и встряхиваю волосами, чувствуя огромное облегчение от того, что покинула давящую тяжесть подземелий. Город оживлен этим вечером: люди спешат по тротуарам под собирающимися тучами, и в атмосфере чувствуется привкус тревоги. Скоро всем пора будет бежать домой. Прятаться от шторма. Надеясь, что они доживут до рассвета.

Я часто думаю о том, как было в эпоху Потепления, до того как штормы изменились. Представляю, как люди сидели у открытых окон, наслаждаясь звуком дождя. Слушали ли они барабанную дробь по крыше, которая убаюкивала их перед сном?

Сейчас во время штормов никто не спит.

Мы проходим по оживленной улице, застроенной ресторанами. Большие окна распахнуты навстречу вечернему воздуху, и люди начинают расходиться. Мы находим причал и ступаем на пассажирский паром — широкая платформа с перилами, вмещающая несколько десятков человек. Мы направляемся в угол, где Рук опирается локтями на ограждение, вглядываясь в город, пока лодка дрейфует по каналу.

— Это из-за шрама на щеке? — спрашивает Рук. Его рука касается моей, вызывая рой бабочек в животе. — Поэтому ты не любишь спускаться под землю?

— Да, — говорю я, удивленная тем, что он его заметил. — Что-то вроде того.

Он внимательно изучает меня, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое. — Прости. Мне не стоило делать поспешных выводов.

Я киваю, и мы продолжаем путь в уютном молчании через Нью-Манхэттен. Большая часть оригинальных зданий была разрушена во время войн и потрясений эпохи Потепления. Сохранились фотографии и изображения, и люди пытались воссоздать то, что когда-то стояло здесь, словно стремясь вернуть былое величие. Несмотря на все их ошибки, чувствуется некая утрата по времени, когда мир был намного больше и разнообразнее. Когда сотни разных стран, культур и языков сосуществовали вместе, пусть даже не всегда в идеальной гармонии.

Мы проплываем мимо оживленной площади, где играет музыка и сотни людей снуют по ночному рынку под гирляндами огней. Торговцы начинают сворачивать лавочки, пока люди спешно скупают всё необходимое. Мы минуем другие рестораны и ночные клубы, где пульсирует музыка и мигают огни — они полны людей, которые, по-видимому, любят жить на грани опасности.

Меня всегда восхищала сила коллективного жизнелюбия. То, что даже перед лицом постоянной опасности этот город находит способ смеяться. Может, это просто отрицание? Отказ признать, что, хотя мы и нашли способ существовать в мире, который постоянно пытается нас убить, в конечном счете мы неизбежно проиграем природе.

Тучи сгущаются над головой, и где-то вдали раскатисто гремит гром.

Пока паром тарахтит по главному каналу, улицы пустеют. Огни мерцают в окнах зданий, некоторые из них гаснут.

Лодка причаливает к последней остановке, и мы с Руком спрыгиваем на берег, чтобы преодолеть остаток пути пешком. Как только мы входим в зону руин на окраине города, я спрашиваю:

— Ты бывал здесь раньше?

— Не здесь, — отвечает он. — Я не знал об этом выходе, пока не пошел за тобой в тот день.

— Почему ты пошел за мной?

Он останавливается впереди и оглядывается.

— Просто так. — Затем поворачивается и продолжает путь по узкому переулку.

— Вау, отличный ответ. — По-видимому, мой сарказм не заслуживает реакции.

Мы продолжаем идти, и он останавливается, чтобы подождать меня, пока я перелезаю через упавшую балку.

— Но ты ведь ходил куда-то в другое место? — спрашиваю я.

— У меня есть несколько точек, — отвечает он. — Я хорошо знаю окраины.

Верно, конечно же, знает.

— Как далеко твой… дом? — спрашиваю я, не понимая, почему последнее слово застревает в горле. Я до крайности любопытна, когда дело касается его жизни.

— Тебе не обязательно произносить это таким тоном, — сухо отвечает он. — У меня есть дом. Вероятно, он не сильно отличается от твоего. Четыре стены, окна, всё как полагается. Ну, почти. Наверное, не такой роскошный, полагаю.

Небеса, почему я постоянно говорю глупости?

— Прости, — говорю я. — Я не должна… Я чувствую себя такой… Не бери в голову, что я сказала. Тебе стоит думать обо мне всё самое плохое. Я знаю только то, что нам говорили, но уже вижу…

Я осекаюсь. Я собиралась сказать то, чего не должна была. То, чего мне запрещено произносить.

— Видишь что? — спрашивает он, явно подначивая меня продолжить.

— Что, возможно, не всё, что мне говорили… полностью соответствует действительности.

Он наклоняет голову.

— Ну, кое-что соответствует, — говорит он, пока мы продолжаем идти плечом к плечу. — Мы действительно едим своих младенцев, когда не хватает еды. Жаль, конечно, мяса в них мало, зато оно нежное и сочное. Отлично сочетается с кровью девственниц. Столовая в академии стала для меня настоящим разнообразием. И до Эмери я годами не принимал нормальной ванны. А еще то, что вы слышали о жертвоприношении сердец наших старейшин каким-то богам в небе — это правда. Это гораздо грязнее, чем вы думаете, зато эффективно.

Он заканчивает свой монолог, и это определенно самое длинное, что я когда-либо от него слышала без перерыва на вдох. Мне даже не важно, насмехается ли он надо мной; просто приятно слышать его голос.

— Ладно, поняла, — отвечаю я. — Я полная и законченная дура и невыносимая снобка, раз верила хоть чему-то из этого.

Он усмехается, когда мы доходим до края руин, проверяя, свободен ли путь. Облака клубятся над головой, и я осознаю, что была настолько поглощена разговором с Руком, что едва заметила зуд под кожей.

— Как это для тебя? — спрашиваю я. — Когда приходят штормы?

Он смотрит на тучи, а затем на Штормовые башни, возвышающиеся вдалеке.

— Такое ощущение, что я выпрыгиваю из собственной кожи, — отвечает он. — Как будто я хочу содрать её и предложить свои внутренности небу.

Его слова разрывают мою реальность на части, потому что я точно понимаю, что он имеет в виду. Впервые в жизни рядом есть кто-то, с кем я могу это разделить.

Он делает несколько шагов к краю полуразрушенного здания и оглядывается. — Готова?

Я киваю, и мы направляемся к высокой скалистой стене и туннелю, прорубленному в ней. Я оглядываюсь назад и не замечаю, что он остановился.

Я спотыкаюсь и врезаюсь в него. Он придерживает меня твердой рукой, его пальцы сжимают мою талию. Его прикосновение обжигает сквозь куртку, и короткий выдох срывается с моих губ.

Мы оба замираем.

— У тебя так же? — спрашивает он, быстро убирая руку. — Что ты чувствуешь?

— Что-то вроде того, — отвечаю я.

Его взгляд встречается с моим, и, несмотря на его утверждения, что он не хотел об этом говорить, я чувствую: возможно, сейчас я нужна ему так же сильно, как он мне.

Мы продолжаем движение, выходим на ту сторону барьера и направляемся к низкому камню в центре. — Иногда я думаю, не оставил ли их здесь кто-то другой, — говорю я. — Какой-нибудь другой Хранитель, которому тоже нужно было это место.

Рук оглядывается по сторонам, а затем переводит взгляд на меня, прежде чем посмотреть в небо. Мы стоим плечом к плечу, наблюдая, как вдали вспыхивают крошечные лиловые разряды.

Мы прислоняемся к камням, и Рук достает что-то из кармана. Это потускневший металлический кружок с крышкой; он откидывает её, обнажая стеклянный циферблат с вращающейся стрелкой внутри.