Или, может быть, нет.

Нокс смотрит на меня сверху вниз, его взгляд пылает обвинением. — Разве нет?

Я качаю головой. — Он просто не лезет в чужие дела, — говорю я, надеясь, что это звучит достаточно уклончиво.

— А когда он чуть не задушил меня до смерти? Когда ударил? Он тоже не лез в чужие дела?

— Ты сам начал, — напоминаю я ему.

— Ты его защищаешь? Эту… эту… — он замолкает, видимо, не в силах подобрать подходящее оскорбление. — Одиночки убили Рейна, — цедит он, словно Рука нужно сторониться только из-за того, что сделал кто-то другой.

— Нокс, чего ты хочешь? — С меня правда довольно этого разговора.

Он делает глубокий вдох, решив, по-видимому, что устраивать сцену из-за Рука не стоит.

— Еще есть время передумать, — говорит он. — Твой отец…

— Он здесь? — Я всматриваюсь в плотную толпу, но из-за голов окружающих вижу не так уж много.

— Да, он попросил меня поговорить с тобой.

Я уже ухожу прочь.

— Поэт! — зовет Нокс, но я не оглядываюсь, продолжая искать родителей. Я делаю круг по залу и наконец замечаю их: они беседуют с парой, живущей этажом ниже. Их сын учится со мной в нескольких группах.

Они так поглощены разговором, в руках у них коктейли, и я замираю, пораженная этим зрелищем. Вид родителей заставляет меня осознать, как сильно я скучала по маме.

Отец выглядит статным, но уставшим в своем безупречном черном костюме, на маме — сверкающее красное платье, шлейф которого касается пола. Горло сдавливает спазм, и я отдала бы всё на свете, чтобы снова стать той маленькой девочкой, которая могла подбежать и найти утешение в безопасности её объятий.

Но я больше не ребенок, и я приняла решение, о котором знала: оно разрушит мою семью.

Я не осознаю, что мои ноги двигаются, пока не оказываюсь рядом с ними. Они меня не замечают, но я чувствую, как сотни пар глаз следят за каждым нашим движением.

Даже не сказав ни слова, я уже создаю сцену.

— Мам, пап, — говорю я, и мой голос срывается.

Нокс догоняет меня и появляется рядом.

— Простите, Грейди, — говорит он, — я пытался с ней поговорить.

Грейди? Называет его по имени? С каких это пор он… Впрочем, неважно.

— Если у моего отца есть что сказать, он может сказать это мне, — бросаю я. Другая пара делает маленький шаг назад — не ради приватности, а чтобы дать нам больше места для этого маленького спектакля.

— Мне нечего тебе сказать, — начинает отец, его зеленые глаза сверкают, а голос пропитан льдом. — Ты сделала свой выбор. У меня больше нет детей.

Эти слова произнесены с такой окончательной уверенностью, что сердце в груди начинает колотиться как сумасшедшее.

— И это всё? — шепчу я. — Ты просто вычеркиваешь меня? Я же твоя дочь.

Взгляд отца скользит по мне, останавливаясь на фиолетовой ленте вокруг моей талии; его рот сжимается в тонкую, лишенную крови линию.

— Мам? — зову я, глядя на неё. Она стоит молча, вцепившись в руку отца. Она качает головой, когда отец задвигает её себе за спину.

— Я предупреждал тебя о том, что произойдет, — говорит он. — Я не могу допустить, чтобы мой ребенок присягнул Арии.

— Ты мог бы, — отвечаю я. Чувствую, как слезы текут по щекам. Я даже не заметила, как заплакала. — Это твое упрямство стоит у нас на пути. Какая, в конце концов, разница?

Его взгляд становится жестче.

— Если разницы нет, присягни Фиаме.

Вокруг нас собралась толпа, и это, возможно, самый унизительный момент в моей жизни.

— Я хотела присягнуть Фиаме, — отвечаю я. — Но это ты подтолкнул меня к такому решению. Ты не позволяешь мне вступить в Штормовую стражу, а я никогда не хотела выходить замуж за Нокса.

По залу проносится шепот удивления. С каждым моим словом ситуация становится только хуже. Отец наклоняет голову и изучает меня — по-настоящему смотрит на меня, возможно, впервые в жизни.

— Нокс — причина, по которой ты это сделала?

— Я пыталась сказать тебе, — говорю я. — Ты отказался слушать. Ты даже никогда не спрашивал.

— Ты не сделаешь меня виноватым, Поэт.

Он произносит это с такой яростью, что меня словно бьют под дых. Я бросаю взгляд на мать, выглядывающую из-за плеча отца.

— Не смотри на нее, — говорит он мне. — Ты не найдешь там союзника.

Я проглатываю растущий ком в горле.

— Поэт, просто присягни Фиаме, — говорит Нокс. — Всё это может закончиться. Ты сможешь продолжить обучение кадета, и когда придет время, мы обсудим твою роль Штормбрейкера, хорошо?

Он что, не слышал, что я только что сказала о браке с ним?

Тем не менее я понимаю: если я действительно хочу всё исправить, это идеальное решение.

Я смотрю на Нокса. В его выражении лица сквозит нечто искреннее, но одна лишь мысль о том, чтобы вернуться к нему, вызывает тошноту. Они ожидали, что я буду бороться, чтобы стать одной из них, но сами они не собираются бороться за меня ни капли.

На самом деле, как только я переступила черту, они списали меня со счетов так, будто я никогда ничего для них не значила.

До этого момента я, кажется, по-настоящему не понимала, что моя ценность для них заключалась в моей покорности. А не в моем присутствии.

— Нет, — говорю я ему, а затем поворачиваюсь к отцу. — Я не буду присягать Фиаме. Если ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни, пусть будет так. Но это ты выбрал такой путь, не я. И ты не сделаешь меня виноватой в этом.

Я сдерживаю слезы и обмениваюсь взглядом с матерью, прежде чем снова встретиться глазами с отцом. Его челюсти сжимаются, и взгляд, который он бросает на меня, заставляет что-то внутри меня оборваться. Будто все внутренности вываливаются наружу, но они не мягкие и теплые — они твердые, как кирпич.

Свидетельство того, какой девушкой, какой женщиной я была вынуждена стать.

Никто из нас не моргает. Никто из нас не хочет сломаться первым.

Свое упрямство я унаследовала от него, и, возможно, это всегда было нам во вред.

Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь оправиться от этого.

Но момент прошел.

Поэтому я разворачиваюсь на каблуках и стремительно ухожу прочь.

Я проношусь через бальный зал как в тумане, чувствуя на себе сотни осуждающих взглядов, которые вонзаются в спину, словно град стрел.

Не могу поверить, что моей семьи больше нет… они просто исчезли. Любили ли они меня когда-нибудь? Заботились ли хоть раз?

Слезы застилают глаза, и я торопливо вытираю их, проходя сквозь массивные двери в коридор. Я иду, едва осознавая, что происходит вокруг.

Внезапно чья-то рука хватает меня за запястье и втаскивает в темную нишу.

— Что за… — начинаю я, но осекаюсь, понимая, что это Рук. Он внимательно смотрит на меня, и в его выражении читается беспокойство.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, хлопая глазами.

— Я стоял у дверей, когда ты вышла, — отвечает он, отпуская мою руку. — Это было…

— Унизительно, — заканчиваю я, закрывая лицо ладонями. Он делает шаг назад, давая мне пространство.

— Только для твоих родителей, — говорит он. — Черт, ваши люди такие холодные. Вы называете нас животными, но мы бы никогда так не поступили со своей семьей.

Я судорожно выдыхаю и прислоняюсь к стене, тихонько стукнувшись об неё затылком, сдерживая новую волну слез. — Не могу поверить, что они вот так… списали меня. Я думала, они меня любят…

Я зажмуриваюсь, представляя выражение лица матери перед тем, как я ушла. То самое далекое, знакомое до боли выражение тревоги. Тени её специфической любви, которую я больше никогда не узнаю.

— Конечно, ты так думала, — горячо отвечает Рук, словно он в ярости за меня. — Они твои мама и папа. Они должны любить тебя, что бы ни случилось.

Я издаю горький, насмешливый смешок.

— Даже не верится, что я это спрошу, — говорит Рук, и неуверенность в его голосе заставляет меня поднять голову. Он трет затылок и сует руку в карман. — Тебе нужно… обняться? Или что-то вроде того?