Но у меня также была крыша над головой и полная тарелка всю мою жизнь. Я думаю о Руке. Я могла бы быть Одиночкой, собирающей объедки, просто чтобы выжить.

Умным поступком было бы уйти отсюда, присягнуть Фиаме, выпуститься по пути, который наметил для меня отец, а затем выйти замуж за Нокса.

Я могу заставить себя сделать хотя бы одну из этих вещей, но есть одна, с которой я никогда не смогу смириться.

Мой отец и так уже в ярости, так что значит еще одно преступление?

Я беру стилус из держателя, сжимая его достаточно сильно, чтобы костяшки побелели. Я чувствую взгляд секретарши, пока касаюсь экрана. Я смотрю на пустые строки и уже вписанные имена, большинство из которых мне не знакомы.

За исключением одного.

Рук Атира[3].

Его странно артистичный почерк нацарапан тремя строчками выше, и я не знаю, почему это окончательно утвердило меня в моем решении.

Прежде чем я успеваю подумать дважды, я вписываю свое имя в следующую пустую строку.

В конце концов, что еще может сделать мой отец, чем он уже не угрожал?

Выйдя из кабинета, я иду, опустив голову, и шаркаю по коридорам. Новости в наших кругах разносятся быстро, и я уверена: все уже знают, что здесь был сцион Дома Фиама. Моя единственная надежда — на то, что, раз меня заперли в кабинете декана Уизерс, никто не услышал каждого слова моей взбучки.

Остаток утра я провожу на занятиях в том же духе, почти ничего не говоря и мечтая о моменте, когда я останусь одна и мне не придется ни перед кем отчитываться или чувствовать на себе чужие взгляды. Когда я возвращаюсь в общежитие, Тринити все еще не появляется, и теперь я официально встревожена.

Уинтер и Лейси одаривают меня оценивающими взглядами, пока валяются на своих кроватях перед обедом. Я вспоминаю слова отца о том, что Трей Арден может заключить союз с отцом Уинтер, и не могу сдержать укола возбуждения при этой мысли. Но тут же задаюсь вопросом: буду ли я вообще нужна отцу, если Нокс женится на ком-то другом?

— На что ты уставилась, Урод? — спрашивает Уинтер, прерывая мой внутренний монолог. Они с Ноксом действительно стоили бы друг друга.

— Ты не видела Тринити? — спрашиваю я, указывая на ее пустой угол. Уинтер кривится в гримасе отвращения.

— Нет, — отвечает она и возвращается к своему телефону. Мне нужно найти Эдварда. Я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к его крылу, поднимаясь по лестнице. Там коридор похож на наш, но с отчетливым, резким запахом мальчишеской раздевалки.

Я морщу нос, пока ищу комнату Эдварда.

К сожалению, эта комната принадлежит и Ноксу тоже.

Постучав, я вхожу и вижу его, Сала и Джексона, перебрасывающихся футбольным мячом. Они уже опрокинули стул и лампу, лампочка разбита вдребезги и валяется на полу, дожидаясь, пока кто-нибудь другой ее уберет. Сомневаюсь, что хоть кто-то из них за всю свою жизнь заправил постель самостоятельно.

— Поэт, где ты была после занятий? — спрашивает Нокс. В его голосе слышится скорее раздражение, но это не мешает ему поймать мяч и перепасовать его Салу. — Я же сказал тебе ждать.

— Здесь был мой отец, — отвечаю я, и его глаза расширяются. — Он хотел поговорить со мной.

— Оу, насчет… того самого? — спрашивает Сал, морщась.

— Заткнись, — бросает Джексон. — Оставь ее в покое.

— Я просто спросил. — Сал надувается, Джексон закатывает глаза.

— Я ищу Эдварда, — говорю я. — Вы его не видели?

Их взгляды метнулись к его пустому углу, словно они совершенно забыли, что он живет с ними.

— Нет? — говорит Сал, чеша затылок.

— Нет? — переспрашиваю я.

— В смысле, я его видел… просто не помню когда.

Я вздыхаю, когда мой телефон вибрирует в заднем кармане, и я тянусь к нему. «Бесполезные».

Вздох облегчения вырывается из моей груди, когда я вижу, что сообщение от Эдварда, но это облегчение длится недолго.

Волоски на затылке встают дыбом, пока я вглядываюсь в его сообщения.

Я читаю их один раз, потом второй.

И тогда я срываюсь с места.

Я несусь по коридорам, прыгаю в лифт. Расспросив дорогу, я нахожу балкон, о котором говорил Эдвард. Моя кровь стынет в жилах при виде Тринити, лежащей на полу, прислонившись к перилам; ее тело безжизненно.

— Что происходит? — спрашиваю я, подбегая к ней и падая на колени. — Тринити!

Она поднимает голову, а затем бросается мне на шею, рыдая на плече.

— Поэт, — всхлипывает она. Она дрожит и плачет так сильно, что едва может дышать, влажные, удушливые рыдания вырываются из ее горла. Я прижимаю ее так крепко, что, кажется, сейчас треснут ее ребра, но она цепляется за меня, пока ветер хлещет нас со всех сторон.

Через несколько мгновений она медленно перестает дрожать. Эдвард наблюдает за нами, в его глазах — настороженность. Когда Тринити наконец переводит дыхание, она отстраняется, и я беру ее за плечи.

— Тринити, что случилось? — спрашиваю я.

Она обмякает, прислонившись к перилам.

— Я пыталась сражаться с ним, — говорит она, очевидно имея в виду человека, с которым ей приказали биться. К настоящему моменту многие уже прошли инициацию в Фиаму, а это значит, что несколько человек погибли. Я осекаюсь. Нет, не погибли. Их убили. Схватили, посадили в клетку, а потом использовали как пример. Какими бы ни были их преступления, это не может быть настоящим правосудием.

Желудок скручивает, желчь подкатывает к горлу.

— Но он был слишком силен. Я споткнулась, и он навалился на меня… — она захлебывается новым рыданием. — Я отбивалась как могла, изо всех сил.

Она выглядит такой побежденной, к тому же слишком бледной, с прилипшими к вискам влажными рыжими кудрями. В голове вспыхивает тревога.

— Но ты прошла, Трин, — говорю я, пытаясь ее утешить. — Все закончилось. Осталось только одно испытание. Ты справишься.

— Я не прошла, — стонет она. — Я не смогла его убить… но он тоже не смог убить меня. Они назвали это ничьей. Так что, по правилам инициации, они позволяют мне попробовать еще раз, но я обязана завершить оба следующих теста. Этот не засчитали.

Это не идеальный исход, но и не безнадежный. На самом деле, мы с ней в похожей ситуации. Я не отвожу взгляд от ее глаз, по щекам которых катятся слезы, — в них плещется отчаяние.

— Трин, случилось что-то еще? — Я осматриваю ее с ног до головы, пока она тянется к воротнику пальто и оттягивает его, обнажая длинную гноящуюся рану, рассекающую ключицу. Я не эксперт, но она уже сочится и выглядит инфицированной.

— Небеса! — восклицаю я, выпрямляясь и протягивая руки, не касаясь ее, боясь сделать хуже. — Нам нужно немедленно показать это кому-то.

— Какой смысл? — спрашивает она, и ее глаза наполняются слезами. — Меня вот-вот изгонят из Общества. Я бы предпочла умереть. Что угодно лучше, чем это унижение.

Она делает судорожный вдох, ее веки смыкаются, а голова клонится вбок. Мне кажется, она на грани обморока.

— Тринити, — говорит Эдвард, осторожно встряхивая ее.

Он смотрит на меня, волосы падают ему на глаза, как будто я знаю, как это исправить.

— Кто-нибудь знает? — спрашивает Тринити хриплым, надтреснутым голосом.

Когда я не отвечаю, она открывает глаза.

— Не уверена, — говорю я.

Даже внутри Общества существуют иерархии, и семья Робинсов не относится к числу значимых. Это значит, что Тринити всегда пользовалась привилегией оставаться в тени, и каждый её шаг не вызывал волну сплетен. Тем не менее, провал инициации — это пятно на репутации любой семьи.

Вот в чем на самом деле суть Эмери… в решении, кто достоин ресурсов Общества, а кто нет. В том, что все мы — лишь обуза, и, подобно больному растению, нас обрезают, чтобы вся лоза не погибла.