Ее щеки окрашиваются в нежный розовый цвет, прежде чем она отнимает руку.

Я не удивлена. Я уже видела этого очаровательного мужчину раньше. Это сцион Дома Фиама. Это не мой отец. Я замечаю вспышку раздражения, промелькнувшую на лице матери. Что, черт возьми, здесь происходит?

— Поэт, — кивает мне декан и выходит из кабинета.

— Вы знакомы? — спрашиваю я, пытаясь потянуть время.

— Мы дружим уже много лет, — уклончиво отвечает отец, и я снова замечаю болезненно сжатые губы матери. Неужели декан Уизерс — одна из его… интрижек? Неужели он был бы настолько неосторожен, чтобы демонстрировать это прямо перед женой?

Дверь закрывается, оставляя меня наедине с родителями. Тяжесть в желудке усиливается. Это чувство, которое мне слишком хорошо знакомо. Ужас.

Когда я снова смотрю на отца, от его дружелюбия не остается и следа. На его месте — тот человек, которого я знаю и боюсь.

— Поэт, — произносит он тем самым голосом. Тем, что я знаю так хорошо. — Не хочешь ли объяснить, что произошло прошлой ночью?

Он говорит это спокойно, почти пугающе, но я не упускаю из виду пульсирующую вену на его виске. Все мое тело дрожит, поэтому я сжимаю руки перед собой и надеюсь, что он не заметит.

Я открываю рот, затем закрываю его. Все требуют от меня ответа, но у меня его нет. Я просто действовала по инстинкту. Тогда это казалось правильным.

— Я не могу, — говорю я, и его челюсть каменеет.

— Ты хоть понимаешь, что натворила? — Его голос меняется. Становится холодным и смертельно опасным. Пугающим. — Ты знаешь, как глупо я теперь выгляжу? Акулы кружат вокруг, ожидая, пока я сделаю неверный шаг, а тут моя дочь, мой единственный ребенок, приходит в Эмери и делает из меня посмешище!

Его голос срывается на крик, и я уверена, что каждое слово доносится за пределы этих стен. Он — колоссальный столп ярости, его лицо залито краской, глаза безумны. Кулак сжимается сбоку, и я задаюсь вопросом, не собирается ли он пустить его в ход.

Я делаю шаг назад. Это инстинктивно, но мы все это замечаем.

Я не знаю, что сказать, чтобы успокоить его. Извинения ничего не исправят. То, что я сделала, непростительно; я это знаю. Он прав, и я унизила его. Я наслаждалась коротким моментом удовлетворения, бросив ему вызов, но зашла слишком далеко.

В отличие от Нокса, дело здесь не только в нем. Я его дочь и, следовательно, продолжение его власти. Вчера вечером я предала не только отца; я предала всех в Фиаме.

— Отвечай мне! — орет он. — Почему ты это сделала?

Слезы жгут глаза, когда я качаю головой. Я не позволю им пролиться.

— Прости, — выдыхаю я. — Я все исправлю. У меня еще остались тесты. Я все исправлю. Я обещаю.

— Трей вне себя, — говорит отец. — Он угрожает разорвать наш союз и обручить Нокса с девчонкой Дженкинсов. — Он продолжает кричать об Арденах и о нашем браке.

Обо всем, что он может потерять, если Нокс женится на ком-то другом. Я чувствую, как съеживаюсь под тяжестью его ярости. Мой отец может быть сционом Дома Фиама, но только до тех пор, пока у него есть поддержка высших эшелонов Общества. Многие верят, что сейчас он — лучший гарант безопасности города. Но это не значит, что другие не жаждут его власти. Что они не считают, будто справились бы с этой работой даже лучше.

Дженкинс. Как Уинтер, моя соседка по комнате и заклятый враг. Человек, который отдал бы все, чтобы занять мое место. Она даже не представляет, как сильно я хочу, чтобы она могла это сделать.

Я качаю головой и снова фокусируюсь на отце. Я киваю, стараясь впитать каждое слово его гнева. Мое внимание переключается на мать: она сидит с прямой спиной, ее взгляд мечется между отцом и мной. Наши глаза встречаются на короткое мгновение, и на ее лице промелькнули мука и отчаяние.

Я знаю, что она сожалеет обо всем, но она никогда не пыталась это остановить.

И глупо было на что-то надеяться. Что она могла сделать?

— Поэт, ты меня слушаешь? — кричит отец, и я немедленно киваю. Я слушаю. Я чувствую, как каждое слово выжигается на моей коже.

— Я все исправлю, — снова клянусь я. — Клянусь, я все исправлю. Все будет хорошо.

Отец с шумом выпускает долгий вдох. Его глаза светятся от ярости, а прядь темных волос упала на лоб. Он отбрасывает ее назад и вглядывается в меня, словно пытается рассмотреть те хрупкие части моей души, которые хочет сломать.

— Тебе лучше это исправить, — говорит он низким голосом. — Ибо если нет…

Я поднимаю руку. — Я присягну Фиаме. Даю слово.

Наконец его плечи опускаются. — Я рассчитываю на тебя, — говорит он, и я киваю, снова подавляя желание расплакаться.

— Я знаю, — отвечаю я. — Я знаю. Я вас не подведу.

— Без твоего брата…

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я, и первая слеза скатывается по щеке. Я не могу вынести разговоров о Рейне прямо сейчас. Он присягнул Фиаме без вопросов. Он делал все, что от него ожидалось, а потом его у нас отняли. Это несправедливо.

Отец сжимает челюсти, его глаза сверкают, прежде чем он снова шумно выдыхает. — Хорошо. Единственная причина, по которой я ожидаю снова быть вызванным в Эмери, — это чтобы принять твою присягу Фиаме через два месяца.

— Конечно, — говорю я. Он кивает и поворачивается к матери, которая встает со стула и разглаживает платье спереди. Зачем она вообще приходила, если не планировала сказать ни слова?

— Я скучаю по тебе, — говорю я ей, и она спешит обнять меня. Я обвиваю ее руками и прячу лицо у нее на плече. Я вдыхаю глубоко, наслаждаясь ароматом ее духов, пока она гладит меня по голове.

— Все ли к тебе добры? Ты в порядке? — спрашивает она. Этот вопрос кажется подвохом, и я не могу заставить себя нагрузить ее правдой.

— Да, все хорошо, — лгу я, чувствуя, как напряжение покидает ее тело. Мы обнимаемся еще несколько секунд, прежде чем отец прочищает горло.

— Сария, нам пора. У нас обед с генералом через двадцать минут.

Мать отстраняется и вытирает уголок глаза. Она берет меня за руку и внимательно вглядывается в мое лицо, прежде чем подарить влажную улыбку.

— Береги себя, — говорит она, прежде чем повернуться и поспешно выйти за дверь.

Когда она уходит, я смотрю на отца, который одаривает меня испытующим взглядом.

— Не вздумай все испортить. Тебе не понравится, что произойдет потом, — говорит он, прежде чем развернуться и тоже уйти.

После того как дверь с грохотом захлопывается, я считаю до пятидесяти, прежде чем у меня появляются силы пошевелиться. Руки дрожат, дыхание сбивается на поверхностные вздохи. Различные боли в теле пульсируют в такт эху нашего разговора, а стресс медленно раздавливает меня своей тяжестью.

Мое единственное утешение в том, что штормы сегодня тихие.

Когда я убеждаюсь, что родители наверняка ушли, я оглядываю комнату, задаваясь вопросом, почему меня оставили одну в кабинете декана. Но маленькие красные огоньки, спрятанные в потолке, напоминают, что за мной наблюдают.

Когда я вхожу в приемную, на меня устремляются несколько пар глаз. Женщина, которая помогала мне ранее, смотрит с сочувствием. Очевидно, они слышали каждое слово. Они не из Общества, поэтому я полагаю, что все, что они видят, — это избалованная богатая девчонка, и они не ошибаются. Я именно такая.

Когда я отказалась убить человека ради защиты города, я лишь доказала свою бесполезность.

Почему я единственная, кто не смог этого сделать? Неужели я просто… слабая?

Тем не менее, выражение лица секретарши доброе, и это едва не ломает меня.

Сжав кулаки, я прохожу мимо столов, и мой взгляд снова цепляется за планшет для регистрации в Стражу Шторма. Я останавливаюсь перед ним, мои пальцы подрагивают.

Я подвела свою семью сегодня. Весь мой Дом. Мой отец справедливо злится на меня.

Но тихий, эгоистичный голос шепчет у меня в голове, что моя семья никогда особо не делала ничего для меня. Меня били, запугивали и принуждали к покорности. Заставляли выйти замуж за человека, которого я ненавижу.