Через несколько минут, одетый в фуфайку по совету отца, на случай, если сорвётся вниз, и повязанный платком по совету матери, чтобы укрыться от сажи, Орлов влез по краю шиферной крыши на самый конёк. Получил длинную палку с метлой на конце и начал шуровать ей в дымоходе. Сажа, выхваченная потоком воздуха, клубилась около его лица. Поправляя платок, он размазывал её вокруг носа.

– Караул, бабоньки, – закричала появившаяся неожиданно бабка Шутиха. – Вот до чего дожили! Пенсионеры по крышам лазают, – спутала она Орлова с Анютой Егоровной. – Душа разрывается, на такую-то высоту! Откуда духу собралось, сердечная? Пристегнулась бы хоть, беспутная. Ох, косточки твои бедные! – размахивала она руками и недоумённо раскачивалась всем телом.

Орлов отворачивался в сторону и смеялся: «Тоже мне синоптик, спрогнозирует мне беду».

– Да что ж ты оглохла, тетеря? – сокрушалась Шутиха внизу. – Придётся и мне ползти на кудыкину гору. Ну что тут поделаешь – трубочист, да и только!

И понеслась в сторону своего дома. Вскоре она действительно штурмовала крышу и шуровала в трубе, колдуя с метлой, словно Баба-яга.

Так уж случилось, что её первый муж с войны не вернулся, второй умер в мирное время от ран. Родились две дочки, а у дочек – одни только внучки.

Потом Орлов залез в пруд и выкосил старой косой болотную тину, разросшуюся по всей водной поверхности.

– А я говорила, что скоро кустарник начнёт расти. Ну надо же, придумал! – Анюта Егоровна даже не знала как себя вести в такой обстановке.

– Коси коса, пока роса, – улыбался Орлов, понимая своё причудливое положение.

Вечером Виктор наносил из речки воды, затопил баню и начал готовиться в гости. Побритый, с мягкими распушившимися волосами на голове, в белой рубашке, он вышагивал поутру вдоль реки в направлении к деревне Спас. Охотничий сезон открылся, и Орлов знал, что на реке сейчас много молодых оперившихся уток. Радуясь счастливой возможности прогуляться с ружьём и попугать птицу, он шёл без осторожности, перекинув двухстволку через плечо, оставляя большую надежду для себя промахнуться, а неопытной птице – успеть улететь. На первую стаю уток, жировавших в Холодном плёсе, не успел среагировать правильно. С треском, разрывая крыльями воздух, они взлетели метрах в тридцати от него. Вместо того, чтобы выхватить ловким движением ружьё, Орлов почему-то упал на коленки с суетливым и напрасным желанием укрыться и остаться совсем незамеченным. Стая из восьми уток, не описывая круга, улетела вдаль, радостно крякая от удачи. Через километр, на Алёнкином плёсе, когда из тростников запоздало рванулась вверх красивая парочка уток, Орлов сразу подложил под них прицельную планку, но не стрелял. Он выжидал, сопровождая полёт движением ствола.

«Рано, рано, отпусти чуть подальше», – руководил прицельный глаз. «Не торопись, подожди», – ощущая холодок металла, замедлял реакцию цементирующийся около спускового крючка указательный палец. «А может, уже далеко?» – подсказывало тревожно трепетавшее сердце в гудящей груди.

Уточка и селезень спасительными рывками отгребали крыльями воздух, судорожно вытянув шеи и напрягаясь всем телом. Какая-то чудесная сила, возникшая от испуга и сплочённая единым желанием жить, уносила птиц от прицела. Орлов не решался выстрелить, он стоял с выставленным вперёд, словно палка, ружьём, не пытаясь даже взвести курки.

Когда же в третий раз напротив опустевшей деревни Лыськово, на Чёрном виру, взволновалась вода от взлетающей стаи, Орлов рванулся к ружью. Подмяв кустарник и перескочив орешник, мешавший стрелять, он полыхнул навскидку сначала правым, а потом левым стволом. Выпущенный заряд мешанулся в воздухе и сыпанул по деревьям на другом берегу реки, оставляя клубы дыма и бросая на воду взлохмаченные пыжи. Орлов промахнулся. Стая уток, стремительно набирая скорость и высоту, сделала плавный разворот по кругу и пошла к горизонту. Орлов шёл вдоль реки, петлеобразно менявшей своё направление, испытывая счастливое чувство свободы. Музыкальный орган его широчайшей души исполнял величавую песню природы. Плёсы сменялись густым тростником, кусты – открытыми берегами. Красавец селезень, вылетевший из укрытия, не знал, что Орлов нёс с собой ружьё. Он взвился напористо вверх, выписывая неистово смелый и гордый полёт. Почему ружьё оказалось в руках, зачем взвёлся курок, а палец потянулся к спусковому крючку, Орлов не успел осознать. Грянул выстрел. Селезень, потеряв устойчивую траекторию, накренился в сторону, потом в другую. Попытался выправить движение, неуклюже перевернулся через раненое крыло, опрокинулся лапками вверх и лишь перед самой землёй беспомощно заработал крылом.

«Ах ты, дурнашка! Ах ты, дурнашка!» – метался внутренний голос Орлова. Спотыкаясь о кочки, он бежал к месту падения птицы, придерживая рукой разогревшийся ствол ружья. Селезень уже не рвался на свободу, он дёргался в предсмертных судорогах.

«Ну зачем же ты вылетел? Сидел бы себе в тростниках!» – сострадание язвило душу Виктора, но птицу надо было добивать. Он с отвращением достал охотничий нож и воткнул его в землю, рубанув шею искалеченной птицы. Тёмно-коричневая кровь вытекла из горла на мягкую зелень травы, настроение испортилось. Да и потом до самого Спаса ему не хотелось стрелять, хлопками в ладоши иль посвистом встречал он неопытных уток, приучая их бояться людей.

Дом Жуковых стоял первым, окнами красуясь к реке, остальные пять облепили прибрежный холм чуть выше. На самой вершине стояла разрушенная со времён войны безголовая и безголосая церковь. С ружьём в дом входить неудобно, и Орлов припрятал его за тын приусадебного огорода, на краю которого стоял трактор «Беларусь» с тележкой и новый комбайн «Нива». Банька, поленницы наколотых дров, дорожки и дворы с загонами естественно вписывались в обстановку хозяйского дома.

– Наконец-то, чертяка, явился!

– Здорово, глубинка!

Орлов с Жуковым обнялись. Это случилось с ними впервые. Должно быть, незабываемое прошлое с годами становится всё роднее и роднее.

– Неужели влёт сбил?

– Ты же знаешь, я со второго ствола по одной птице никогда не стреляю.

– Слабовато! Я вчера шесть штук насшибал! – восхищённо горланил Жуков.

– Зашибическая охота, говоришь, получилась? – отшучивался Орлов.

– Ты что! Тут у меня лафа! Жить можно! За этот год десять зайцев, лису, волка и кабана махнул. Кабана с трактора, а волк сам в деревню пришёл. На овечку, понимаешь, позарился. А она на привязи была. Галька увидела. «Волк, – кричит, – волк!» За верёвку овечку тянет, а волк тянет её к себе. Тут я его и застукал, голубчика.

– Вот видишь, а раньше боялись, что звери исчезнут, – удивлялся Орлов неслыханным чудесам. – Не жалеешь, что в деревне остался?

– Нет, нисколько! Где родился, там и пригодился, – смело и весело отвечал Санёк. – Давай дерябнем за встречу. Галька, иди на стол подавай! Хватит тебе прихорашиваться.

Галька вышла из другой комнаты нарядная. Что и говорить, было за что к ней притянуться, но Орлов никак не мог подобрать подходящего комплимента.

– Целуйте ручки, мальчики. Целуйте.

– Женские руки, да к тому ж трудовые. Есть за что целовать, – соглашался Орлов.

– С праздником вас, мои милые. Сегодня Яблочный Спас, – почти пропела она и поставила на стол большую тарелку со спелыми яблоками.

Закусывали мясом диких уток, отпаренных в чугунках с картошкой и яблоками.

– Я вот тебе что скажу: Америка и та без проблем не бывает. Мужики у нас иногда сойдутся и скандалят, кто же сильнее: мы или Америка, – разом пошла яркая мысль у Сашки Жукова, когда он махнул вторую стопку.

– На равных, наверное, – скупо ответил Виктор. – Сильнее тот, кто больше о мире заботится.

– Да уж больно они озлобленно это делают, мужиков это раздражает.

– Мужиков раздражает?! Какие чувствительные! Не о том они пекутся. Ты посмотри, что с ними самими творится, – встряла Галина в мужской разговор о политике.

– А что с ними делается? – поинтересовался Орлов.