Родник, или по-деревенски ключ, к которому с жаждой стремился Орлов, зарос травой, лишь небольшое пятно зеркальной воды давало доступ в серебряную сокровищницу земли.

Родник не очищает воду, он её выдаёт, большим, щедро бьющимся, словно сердце, бугристым потоком выносит наверх дорогие подарки земли.

Родник – зеркало души глубоко молчаливой земли. И по тому, что он здесь выдаёт, ясно – всё в полном порядке. Хочется наклониться к чистой водной раковине и благодарно сказать: «Большое спасибо тебе, родная земля».

Виктор долго смотрел на родник, словно вечный двигатель, качающий прозрачную воду из родной земли, и ему всё больше и больше хотелось пить. Попробовал губами – не дотянулся, решил срезать тростниковую трубку – не хватало ножа. Наклонился, зачерпнул ладонями воду и вспомнил, и тут же заметил на сломанной ветке плакучей ивы эмалированную кружку, повешенную с давней поры Егором Павловичем для уставшего с дороги прохожего.

Он зачерпнул краем кружки воду и поднёс земной холодок к губам. В дне кружки была небольшая дырочка, из которой тоненькой ниточкой струилась вода. Выпитая маленькими глотками влага словно врастала в тело, наполняла силой и бодростью. Орлов затаил дыхание.

Пленительно тихо и прохладно было вокруг. Потом зачерпнул воды ещё и опять пил на одном дыхание, обливая губы и подбородок, нутром ощущая её целебные свойства, магнитные силы любви и утренний привкус берёзовых соков. Словно недра земли и судьбы людей соединяет в одно целое ключевая вода родника. Время уходит бесследно, а ключ роднит на века.

Виктор держал в руках щербатую, изрядно потрескавшуюся, с дырочкой у самого дна, питьевую кружку, много лет не исчезавшую с ивового сучка. «А посетители здесь бывают», – он увидел возле куста пустую бутылку из-под «Русской пшеничной водки». «Опять не закусывают», – подумал Виктор, не обнаружив ни одного кусочка бумаги.

Он возвратил кружку на прежнее место и долго ещё стоял, неопределённо меняя направление взгляда, словно вслушиваясь во что-то загадочное, недосказанное родником.

Теперь ему хотелось идти туда, где цветёт весной черёмуха, где соловьи воспевают другой музыкальный родник – источник счастья и любви. Он оставил вёдра возле ключа и пошёл вдоль реки. Знакомой тропинки не было, но заросший травой и кустарником ров обозначал точное её направление. На дне заплывшего рва, похожего теперь скорее на канаву, в некоторых местах скапливалась вода, прикрытая листвой и всем тем, что может падать с деревьев и приноситься ветром. Вот так получилось, что в одном из них выросла и заполнила весь левый берег пленительная черёмуха.

Она разрослась широкой многоярусной полосой на сто пятьдесят метров в длину.

Ров же, покрытый другими кустарниками, деревьями и пролесками, тянулся параллельно реке всё дальше и дальше в направлении Смоленска.

Это был противотанковый ров, вырытый лопатами в начале войны.

Виктор понимал, что без глубокой обороны и дополнительных укреплений противотанковый ров не представлял во время войны большого препятствия.

Но сколько сил и настойчивого труда вложил здесь народ, с киркой и лопатой ополчившийся против вооружённого бронированной техникой лютого врага.

Да, заслон был поставлен в другом месте.

Возле Смоленска группа немецких армий «Центр» застопорилась на два месяца, план молниеносного захвата страны начал рушиться именно там.

А победа складывалась всё из того же народного родника любви к отечеству, мужества, терпения и труда.

В одном месте рва попалась крапива.

Извиваясь в нещадном огне её ожогов, Виктор пробирался к черёмухе.

Словно под острые всполохи жгучей травы, в памяти всплывали чёрные изогнутые стволы деревьев и белые пушистые букеты цветов черёмухи, всё отчётливее и отчётливее виделось время последней встречи с полюбившейся ему впервые девчонкой.

– А всё-таки соловей – маленькая и серенькая птичка, – говорила Галя.

– Ты хочешь, чтобы у него был павлиний хвост?

– Да, я хочу, чтобы он был красивым.

– А я хочу петь подобно соловью.

– А я хочу цвести, как черёмуха, – кокетливо говорила она.

Срывались вниз бесконечно далекие звёзды, отражаясь в дрожащей воде, и плыли россыпи белых цветов под дробные пересвисты неистовых соловьёв.

– Хочешь, я заговорю стихами?

– Если сможешь, то говори, – отвечала она.

Орлов вспомнил далекий напев восторженной юной души.

Единственный одинокий свидетель – вросшее в землю бревно – был на месте. Орлов ощупал его рукой и увидел сохранившуюся надпись, вырезанную ножом: «Витя + Галя = Любовь».

Строгие фраки деревьев и зелёное ожерелье листвы с чёрными точками ягод молчаливо покачивались и прикрывали бревно от непогоды.

Орлов только теперь осознал всю значимость надписи.

Сидеть на бревне было неудобно. Чувство неловкости стало донимать Орлова.

Над рекой пролетела бестолково каркающая ворона.

«Не каркай, и так сыро», – проговорил Виктор ей вслед.

Здесь место предпоследней встречи, а последняя состоялась в Москве и была самой бессодержательной. Виктору не понравилось быстрое и поверхностное её знакомство с городом. Уже через год она изменила причёску, густо мазала ресницы и губы, некрасиво курила затяжками, весело и свободно пересказывала свои впечатления, нахлынувшие на неё в общежитии Мосстроя. А ещё через год она снова вернулась в деревню и живёт в шести километрах отсюда. Для Виктора всё оказалось иначе – в городе он увлёкся механикой и философией.

Вот и теперь он искал во всём случившемся здесь особый жизненный смысл. Искал, но не находил. А в голубом безоблачном небе белокрылый самолёт прочерчивал яркий, красивый и однозначный путь, полюбившийся Виктору ещё с детской поры.

Он соединял уходящую даль горизонта с краем прибрежного леса, туда и пошёл вскоре Виктор, закругляя свой путь к роднику. К дому он вернулся с водой и кучкой белых грибов, собранных в рубашку с завязанными рукавами.

– Батя, зачем ты так натопил? У меня уши отклеиваются! – орал Виктор, задыхаясь от жары в маленькой баньке.

– Да ты кваску-то попей, кваску, – вытирая голову полотенцем, улыбался отец.

– Кваску, кваску! Вот если бы пиво! Как на каменку бросишь! Ох! До чего у нас в городке париться любят: и мяты добавят, и эвкалиптом побрызгают. Лепота, да и только, – Виктор большими глотками пил из кружки квас.

– А у нас что-то этого нет, – недоумённо качал головой отец.

– Приезжай ко мне, батя. Вот уж и я тебя тоже пропарю.

– Это что ж – в Азию, в тьмутаракань? Можно и съездить – ветерану войны нынче проезд бесплатный.

Потом пили чай из самовара, разогретого на углях, пили с липовым цветом, душистым мёдом и баранками.

– За верность старинному чину! За то, чтобы жить не спеша! Авось и распарит кручину хлебнувшая чаю душа! – театральным жестом, отставив в сторону пятерню с блюдцем, Виктор декламировал стихи Эдуарда Багрицкого.

– «Чаепитие в Мытищах», – вспоминал Егор Павлович картину, виденную им в журнале «Крестьянка».

– Чай бывает жёлтый, зелёный и чёрный, а заварка – бедной, купеческой и поповской, – концентрировал внимание на чае Виктор.

– Чай можно пить внакладку, вприкуску и вприглядку, – вторил ему Егор Павлович.

– Сейчас в городе, отец, две проблемы: как принести из магазина продукты и как похудеть.

– А у нас в деревне – как сначала технику отремонтировать, а потом урожай убрать, – Егор Павлович вытирал полотенцем обильно выступивший от чая пот.