– Да ты погоди! Обиделся, что ли? Подсоби-ка лучше в кабину втолкнуться, мне ведь тоже домой пора.

Малинка с трудом поднялся и двинулся к трактору. Улавливая рукой и ногой опору для подъёма в кабину, он повернулся и намекнул Орлову.

– Сено небось возил? Молчок, понял. Всё будет в порядке, – он приставил палец к губам и три раза многозначительно моргнул левым насторожённым глазом.

Держа в правой руке верёвку, по утоптанной тонкой тропинке Орлов возвращался к дому. Трактор Малинки, выбрасывая клубы чёрного дыма, резво катился в гору.

На особый случай Егор Павлович выставил стол на улицу, под высокий шатёр двадцатилетних лип и берёз, густо посаженных с северной стороны дома. Стволы деревьев находились на расстоянии не более двух метров друг от друга, оттого кроны их переплелись. Дуб, рябинка, ёлочка, черёмуха и калина тоже нашли здесь своё место.

– Видишь, сынок, только через два десятка лет мы пользуемся этой прелестью. Помнишь, вместе сажали деревья?

– Да, действительно, хорошо, – Орлов мыл руки под рукомойником и восхищённо смотрел на аллею.

– На манер этого труд родителей, учёных, учителей тоже не в раз проявляется, – бойко говорил Егор Павлович.

– Отец, а ты в свои шестьдесят лет не устаёшь от работы? Весь день на ногах.

– Если честно, то устаю, – столько проблем! Вот посчитай, – Егор Павлович опять выставил пальцы. Весной, – произнёс он с паузой и с нажимом, – навоз вывези, плуг и лошадь найди, картошку посади. Летом, – ритмично покачивал он рукой, – сено коси, суши и вози. Осенью, – делая паузу, пристукивая ногой, – картошку копай, дрова руби. Зимой – воды носи, за скотом ухаживай, страшное дело, а в руках только вилы, коса, лопата, вёдра, топор, как до войны.

– Знаешь, батя, я на выставке в Москве видел вот такой маленький трактор, – Орлов показал до колена, – сильный, вёрткий и универсальный. Может косить, грести, пахать и возить.

– А что, действительно есть такой? – сразу близко к сердцу принял слова сына Егор Павлович.

– Есть, только долларами нужно платить.

– Тут штука немного другая, – беря за руку сына и переходя на шёпот, Егор Павлович открывал свой секрет. – Не положено пока в верхах такую технику в личное хозяйство отдавать. Боятся, что в совхозе работать некому будет, – сказал и снова отошёл к столу.

– Анюта, давай-ка сюда, – смачно срывая пробку с бутылки и разливая в стаканчики водку, деловито распоряжался Егор Павлович.

– Иду-у! Иду-у! – послышался напевный голос Анюты Егоровны. – А тебе уж неймётся! Наверно, и водку в стаканы налил? – сходила она с крыльца в новом платье, с причёсанными светло-седыми волосами.

– Выпить – дело благородное, а поговорить – приятное, – тут же нашёл тёплый ответ Егор Павлович.

– То-то, смотрю, ты всё время стрекочешь, – похваливая, корила его Анюта Егоровна.

– Ах, и жизнь сейчас хороша! Честное слово, на молодой бы женился, – выскакивая из-за стола, поднимая стаканчик и смело смотря на жену, Егор Павлович предложил неукоснительно выпить.

– За сына, за тебя Анюта, за нас всех вместе!

Егор Павлович крякнул, Виктор фукнул, Анюта Егоровна замахала платочком. Потом во рту захрустели малосольные, нового урожая, огурчики.

– Я же совсем забыл, – Виктор подхватился из-за стола за своим фирменным чемоданом.

– Вот дальневосточная икра и московская колбаса, а то угощенье неравное.

– Ах, прелесть какая! – нахваливала Анюта Егоровна. – Как жизнь-то меняется, а всё недовольны чем-то.

Выпили по второму стаканчику.

Анюта Егоровна отказалась от угощения.

Она первой заметила незнакомого человека, подошедшего к тыну.

– Дед, подойди сюда на минутку, – магнитил он пальцем к себе Егора Павловича.

Тот заинтересованно выскочил из-за стола.

Через мгновенье он разговаривал с ним, жестикулируя то левой, то правой рукой, а затем быстро распрощался, указывая на Шутихин дом.

– Тонну цемента дорожник предлагал за бутылку.

– Ну а ты? – встрепенулась Анюта Егоровна.

– Отказался, сказал, что сам выпить хочу, – усмехнулся Егор Павлович.

– Вот растяпа! Посмотри, дом совсем развалился, а ему не нужен! – как-то обидно, с протяжкой, передразнила его Анюта Егоровна.

– Не под руку он мне подвернулся, в другой раз его попрошу. Вон они рядом дорогу строят.

– Сейчас за «пятёрку», а потом будешь платить двадцать пять.

– Ну, это ты брось, я выпрашивать не буду, – как-то разом встрепенулся Егор Павлович. То ли перед сыном стало ему неудобно, а может, вспыхнула горевшая когда-то искра настоящего коммуниста.

– Ну, понесло! – тормозила его Анюта Егоровна. – Ладно. Вы тут ещё поговорите, а я корову пойду доить. – Она встала и вышла.

Виктор посмотрел вслед матери и только теперь заметил, что уже вечереет. Наступило время речного тумана, парного молока и тихой вечерней зари.

– Батя, у меня ещё одна есть, – Виктор подошёл к чемодану и вынул бутылку коньяка «Плиска».

– Ух ты, какая нарядная! – получая в руки пухленькую бутылочку, удивлялся Егор Павлович.

– В столице ерундой не торгуют, гарантируя качество, – буркнул Орлов.

– С семнадцати лет работаю, а такой «инструмент» впервые держать приходится, – улыбался Егор Павлович.

Слёту пропустили ещё по стаканчику.

– В жизни главное – здоровье и настроение, сынок.

– Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным, – поднимая вверх указательный палец, фиксировал мысль захмелевший Орлов. – Ибо в здоровом теле здоровый дух.

– Я вот о чём думаю, сын. Жизнь – она быстро пролетает, не успеваешь характер понять. Но, должен отметить, раньше, я имею в виду в деревне, честным быть было легче, хотя труд был тяжёлым.

– Точно, батя. Сейчас честно жить тяжелей, хотя труд стал намного легче, – Орлов понял о чём говорит отец.

– Всё перепуталось, телега впереди лошади идёт. Я тебе расскажу случай из моей жизни, а ты посуди. Это было сразу после войны. Ну, в общем, жизнь только начиналась. Как тогда шутили: ни кола ни двора, одёжа, что на коже, и хлеб, что в требухе. – Егор Павлович хлопнул себя по животу, как будто он у него был пустой. – Мы с матерью работали на тракторах в колхозе. Тогда в личное пользование нам выделили луговину, смыкавшуюся с колхозным полем. И я в конце рабочего дня вспахал её трактором. Чуть не посадили. Землю потом вернули, но в этот год заставили луговину засеять колхозным льном. Анюта исплакалась тогда, торкаясь со своей картошкой на соседских клочках земли. Ведь надо было вас чем-то кормить. В колхозе одни палочки-трудодни получали. Да, кроме этого, на дорогах ещё отрабатывали, мосты строили, в общем, много такой бесплатной работы делали, – Егора Павловича захлёстывали воспоминания. – На всё личное налоги накладывали, а общественное укрепляли.

– Отец, неужели ты те времена и порядки хочешь вернуть?

– Ни в коем случае! Хватит того, что мы пережили. Мне только сегодня досадно: зачем такой принцип держали, когда теперь от него отошли? Душа у народа образовывалась бескорыстная и отзывчивая на общественный труд. А сейчас хорошо? Всякий сам себе выбирает границу, где «наше», а где «моё». Только середняку – среднее, а кулаку и бедняку – своё. Понял меня? Оттого и душа на одну «шабашку» настроена. Наливай-ка, сынок, ещё по одной, – дёргалось и металось в душе Егора Павловича раздосадованное настроение.

– Да что ж она с перцем у них?

– Выпей кваску, – Орлов предлагал приготовленную для этого случая проверенную и действенную запивку.

– Отец, давай на гармошке сыграй. Раньше без тебя ни одна вечеринка не обходилась.

– У-у-у! Что-о-о-о ты! С утра молодёжь настраивалась. Только и разговору: где гармонист? Не сорвутся ли танцы?

– Держи, отец, – Орлов вынес из дома гармошку с кожаными ремнями и белыми рядами кнопок: двадцать пять для одной руки, двадцать пять для другой.

Егор Павлович, немного конфузясь, взял инструмент, пристроил пальцы рук на клавиши и, мотнув головой в сторону, рванул вперетяг меха: