Егора Егоровича по поводу того, что ему хочется успеть и тут и там – лишь бы хватануть чёртова зелья, – обожгла таким словцом, что тот старался меньше толкаться дома, а то и вовсе скрывался в лесу в поисках длинных ровных жердей для огорода. Мучились оба, пронзённые неслыханной наглостью, увиденной тогда, когда об этом уже не думалось. В ободранном полушубке, заношенной шапке Егор Егорович был смешон и жалок.

Прасковья Петровна была несгибаема и грозна, как деревянная палка-ковынька. Спрашивать про шубу никто не решался – ждали, что Звончиха сама намекнёт. Третий день, не поднимая глаз, двигалась Прасковья Петровна от дома к двору, так и не взглянув в сторону Звончихиных окон. Кто-кто, а Прасковья Петровна могла долго терпеть. Почувствовав в себе эту, непокорённую никакими невзгодами, силу, она решила, что теперь наступила пора, когда всё накопившееся в ней терпение вызрело и способно иметь обратную силу, подобную туче, нависшей над притихшей землёй.

– Петровна, а Петровна, что ко мне не заходишь? – кликала Звончиха с крыльца.

Прасковья Петровна скрывалась за угол дома, будто не слышала.

«Со стариком опять ссорится», – находила ответ Звончиха и исчезала в тёмном проёме дверей.

Егор Егорович продолжал верить в то, что Звончиха вернёт ему шубу, по вечерам укладывался на кровати, надевал очки и с умным видом читал газету «Сельская жизнь». Прасковья Петровна его полностью отлучила от печки: и не топить, и не лежать. Есть старались отдельно. Возвращаясь из леса, Егор Егорович лез ухватом в печку и доставал щи, когда Прасковья Петровна задерживалась во дворе. Старались ходить так, чтобы не сталкиваться и не уступать друг другу дорогу. Егор Егорович чувствовал себя виноватым и правым, но более всего – обиженным, ведь была когда-то одарена Звончиха его жарким объятьем в сенокосную пору. «Выходит, теперь предательство совершилось». Не пришлось знать ему это всю жизнь, а тут приключилось. Опустошёнными глазами изучал Егор Егорович потолок и дивился.

Прасковья Петровна орудовала возле печи ухватами и чугунками. Всё было ясно: наступила пора дать Звончихе урок.

В полночь, накинув тёплую шаль, надев шубу и валенки, Прасковья Петровна вышла во тьму.

Замерла возле калитки и долго стояла, вслушиваясь в ночную дрожащую высь звёздного неба.

И лишь почувствовав лицом холодные струи воздуха, тронулась с места маленькими шажками.

Приблизилась осторожно к безмолвному, будто заброшенному, дому Звончихи и прошла три заколдованных круга возле избы, приговаривая: «Освободи душу её заблудшую. Освободи от греха». В следующую ночь Прасковья Петровна повторила своё колдовство.

Налила в чашку святой воды, нашептала заклятье, упоминая злодейское имя, ополоснула лицо и шею, перелила заговорённую воду в бутылку, и после трёхкратного обхода вокруг дома Звончихи окропила её крыльцо святой водой, приговаривая: «Господи, дай же ей силы самой вернуть пропавшую шубу!»

Ни через день, ни через два Звончиха не изменила тактики поведения. Зять приехал под вечер, крутнулся на машине возле крыльца и вскоре уехал.

– Обтяпала, стерва! Зятю шубу спихнула! – рванулся Егор Егорович к дому Звончихи, распахнул дверь и гремел полчаса, сокрушая округу, как будто вещал о неслыханных чудесах.

Грозился её корове обломать рога, а саму Звончиху запрячь в телегу, выгнать на дорогу и хлестать до Пятерникова, что отсюда не меньше пятнадцати километров.

– Пьяный он, посмотрите! – рубила с крыльца вскипевшая разом Звончиха, увёртываясь от бестолкового старика.

– Напал, супостат! Жить не даёт, мерин проклятый!

Прасковья Петровна в душе радовалась перебранке, но побаивалась, как бы старик Звончихин дом не спалил или что ещё излишне дурное не накричал.

Звончиха стояла стойко, будто правдой владела только она. Егор Егорович, изрядно униженный, но непобеждённый, начал метаться и отступать, грозя рассчитаться с ней обязательно.

– Усмирись, остынь! Отпусти окаянную, – подрезала пыл старика Прасковья Петровна.

– Гомон ей будет, гомон, – ерепенился Егор Егорович. – Весной всех пчёл хлорофосом стравлю!

– Окстись, чего говоришь такое? – дёргала его Прасковья Петровна. – Посадят ещё на старости лет. Тебе говорят, усмирись.

Егор Егорович с храбрым видом топтался возле печи.

– Всех колорадских жуков со своего огорода выпущу к ней на картошку!

– Ах ты, сябёр упрямый! Разве ж такое можно? Остынь, тебе говорю. С цепи что ли сорвался?

– Селитрой выжгу весь огород! – не унимался Егор Егорович.

Прасковья Петровна долго успокаивала мужа. Разрешила печку растапливать и ставить в огонь чугунки, а он всё шумел. Зрела и в ней подобная злоба, подыскивая подходящий ответ.

Кешка приехал без предупреждения. Нагрянул всего на один день, выпил и разлиховался. К мести взыграла его избалованная в городе, простая душа.

Звончиха на всякий случай закрылась, ожидая больших потрясений. Недолго думая, Кешка хватанул огромный охотничий нож и рванулся к хлевам.

Овцы заметались в загоне, словно в пожаре. Кешка с ходу махнул через загородку и кровожадно бросился на метавшуюся по кругу, будто глумную, овцу, запустил пальцы в мягкую шерсть и рванул её на себя. Овца взметнулась дугой вверх и опрокинулась на унавоженную подстилку. Кешка не удержал равновесия, споткнулся о питьевое корыто и тоже упал. Шесть перепуганных овец бешено пронеслись в сумбурном галопе, вытерев копыта о Кешкины брюки и куртку. Нож и фонарик выпали из рук. Кешка ощутил на ладонях тёплый пахучий навоз, судорожно нащупал перегородку. Словно баран, сильным толчком оторвался от пола и выпрыгнул на свободу.

– Вот скотина безмозглая! – успел он подумать в адрес овцы, штопором вылетел в тёмный проём дверей и ткнулся в сугроб.

В ярких окнах Звончихиного дома метлой летала всполошённая тень.

Прасковья Петровна, махнув стаканчик вина для храбрости, пошла на таран.

– Открой, соседушка, пришла к тебе разбираться.

Звончиха отбросила запорный крючок и в неведомом страхе судорожно прокричала:

– Давно надо было разобраться, давно!

Прасковья Петровна вела её к месту преступления.

– Где шуба, которая здесь висела?

– Не было никакой шубы, не было никакой… – беспомощно замахала руками Звончиха и обдалась тёмной пунцовой краской, залившей шею и перекошенное лицо.

– Помнишь, вот здесь шуба висела?! – перстом указала Прасковья Петровна и повернула его, словно копьё, на Звончиху.

Та в ужасе грохнулась на колени, жадно хватая воздух, затряслась от исступления и, раздирая в бешенстве рот, вдруг залаяла по-собачьи, подпрыгивая на руках и словно пытаясь укусить вздыбившегося кота. Прасковья Петровна ничуть не испугалась подобного, а, скорее, изумилась, поверив в то, что сошло справедливое наказание, что оно существует и что не напрасно верила она так долго в него. И она бы, наверное, вознесла руки, протягивая их будто к солнцу, если б не борзое Звончихино гавканье и подпрыгивание на руках, словно на передних собачьих лапках. «Вселился», – облегчённо вздохнула Прасковья Петровна, перекрестилась и вышла из дома, в котором неистовствовала злая собака.

На следующее утро больше всех переживал о случившемся Кешка.

– Хоть вся Москва в шубы оденься, она мне неинтересна! В деревне шуба нужней.

Очистив и отгладив брюки, положив в сумку банки с солёными огурцами, грибами, вареньем и смоленское сало от поросёнка, откормленного на молочном обрате, хлебе да зелёной крапиве с картошкой, Кешка выскочил на большак, оставляя позади маленький островок детского счастья, чтобы окончательно растворить его в огромных лабиринтах необъятной Москвы. Шёл, то и дело оглядываясь и махая рукой стоящим рядышком друг возле друга в грустной позе матери и отцу. Ёкнулось внутри у Кешки живое страдание, располосовала грудь душевная ссадина. Уходить было стыдно, тяжело, но надо было идти.

Дотянув до пригорка, в последний раз повернулся к родителям, глянул в тоскливый разрез дороги и, не желая больше ни о чём мучиться и страдать, пошёл, словно навстречу дул холодный снежный буран. «Сколько волка ни корми, а всё же в деревню тянет», – на полном серьёзе подумалось Кешке, и стало на сердце чуть-чуть потеплее.