— Огненный шар, — сказала Веха. — Целый и не тронутый.

— Целый.

— Он стоит семьдесят.

— Стоит.

Веха посмотрела на Кости своих, и Костя понял, куда она смотрит: на Курта в прожженной мантии.

— У тебя маг с Интеллектом шесть, — сказала она. — Ему этот свиток в бою как вторая жизнь. Ты понимаешь, что если ты мне его отдашь, ты отдашь единственную вещь в отряде, которая может решить один бой целиком?

— Понимаю.

— И ты все равно готов?

— За два этажа, — сказал Костя. — Да.

Курт сидел и молчал.

Костя посмотрел на него, и тот встретил взгляд и медленно кивнул один раз. И отвернулся.

Костя знал, чего этот кивок стоил, потому что видел, как Курт полчаса назад держал свиток в руках и читал его четыре раза, и как у него дрожали пальцы.

— Забирайте, — сказал Костя. — Свиток за оба этажа. И расскажите все.

Веха свернула тубус и передала назад, не глядя.

— Идет, — сказала она. — Садитесь ближе, восьмые. Это долго.

— Четвертый этаж — рудники, — сказала Веха. — Шахты. Настоящие, с креплениями, с рельсами, с вагонетками. Кто их рыл, я не знаю, и никто не знает. Они старые и они огромные, там уровней на десять вниз, и все ходы соединяются.

— Что там водится?

— Гоблины.

Дэн фыркнул.

Веха повернула к нему голову.

— Ты чего смеешься, малый?

— Гоблины, епта, — сказал Дэн. — Это ж мелочь такая, зеленая. В играх это самое слабое, что бывает.

— Ага, — сказала Веха. — В играх.

Она подняла руку и оттянула воротник, и Костя увидел у нее на шее, слева, широкий рубец, идущий от ключицы вверх, и рубец был неровный, с зубцами.

— Это гоблин, — сказала она. — Это гоблин, который висел у меня на спине и жрал мою шею, пока Хорн его снимал. Их было четыре сотни, малый. Они организованные. Они кидают камни залпом, а не по одному. У них есть копья, они у нас же их и берут, с мертвых. Они держат норы, они делают тупики, они умеют завалить проход и загнать тебя туда, где им удобно.

— Уровень какой? — спросил Курт.

— Простой гоблин пятый или шестой, — сказала Веха. — Их вожак десятый. Их у каждой норы человек по сорок. Ты понимаешь, что такое сорок шестых уровней на четверых?

— Понимаю, — сказал Курт.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала Веха. — И это еще не главное.

Она помолчала.

— Они говорят, — сказала она.

— Как это говорят?

— Так же, как мы с тобой. По-нашему, словами. — Веха отпустила воротник. — Вот тот, который жрал мне шею, он мне в ухо говорил при этом. Он говорил: тихо, тихо, тихо, тихо. Спокойно так, ласково, как лошадь успокаивают.

Дэн больше не смеялся.

— И они жрут людей, — сказала Веха. — Не потому что голодные. Там внизу еды хватает, там грибы и слепые твари. Они жрут людей, потому что им нравится, и они это обсуждают между собой при тебе, вслух, чтоб ты слышал.

— А босс? — сказал Бьорн.

— Босса зовут Сытый Гнилец, — сказала Веха.

Она сказала это, и у нее в первый раз за весь разговор дрогнул голос, чуть-чуть, на одном звуке.

— Он сидит в главной штольне, — сказала она. — Он двадцатого уровня. Он огромный, я его видела один раз с двухсот шагов, и он не влезает в свой ход, он там сидит, потому что вырос и больше не выходит. Его кормят. Он сидит на куче и его кормят, и то, чем его кормят, приносят живым и целым, потому что он любит целых.

— Двадцатый, — сказал Костя.

— Двадцатый. — Веха посмотрела ему в глаза. — Восьмой, послушай меня внимательно и запомни, потому что это то, за что ты платишь. Сытого Гнильца не убивают. Никто. Никогда. Есть конечно, кто легко убьет, но им не интересно это, они идут на этаж выше. Его пробовали брать рейдом в сорок человек, я знаю двоих, кто в этом рейде был, они оба сейчас в деревне на пятом этаже и не ходят наверх.

— И как тогда пройти?

— Есть два способа, — сказала Веха. — Первый через них. Прорубаться от входа к верхним вратам по главной штольне, мимо Сытого. Это девять часов боя без остановки, и мы это сделали, и нас тогда было двадцать два человека в рейде. Хорошо уровень подняли. Хотя больше убегали, чем убивали.

— А сейчас вас восемь.

— Сейчас нас восемь, потому что четырнадцать остались там, — сказала Веха.

— Второй способ, — сказала она, — это темные ходы.

— Что за темные ходы?

— Старые выработки. Их рыли до гоблинов, они узкие и в них нет крепи. Они идут в обход главной штольни и выходят к верхним вратам с другой стороны. Гоблины туда не суются.

— Почему не суются?

— А вот потому и не суются, — сказала Веха. — Гоблины, которые жрут людей и держат четыреста нор, в темные ходы не лезут. Ты подумай, что это значит.

— Что там?

— Пауки, — сказала Веха. — И то, что ими не является, но я это назвать не могу, потому что я это не видела, я это слышала.

Дэн сглотнул.

— Пауки там от собаки до коровы, — сказала Веха. — Они не бегают, они сидят и ждут, и ходы у них затканы так, что ты идешь по паутине и не понимаешь, что уже идешь по ней. Они не кусают сразу. Они сначала вешают.

— Вешают?

— Как вешатели тут, — сказала Веха. — Только вешатели тебя убивают, а те нет.

Она замолчала, и никто не стал ее подгонять.

— В темных ходах не найти дорогу самому, — сказала она наконец. — Там нет прямых. Там развилки через каждые двадцать шагов, и все они одинаковые, и половина кончается тупиком, а половина возвращается назад. Люди там ходят кругами по трое суток и потом садятся и уже не встают.

— И что делать?

— Есть два выхода, — сказала Веха и подняла два пальца. — Карта или проводник.

— Карта продается, — сказала она. — В самом начале четвертого этажа, в тихой зоне у входа, там лавка, и в лавке она висит всегда. Она называется просто, «Схема старых выработок». Она настоящая, она не врет, я по ней ходила.

— Сколько?

— Двести сорок искр, — сказала Веха.

Костя услышал, как Бьорн выдохнул.

— Двести сорок, — повторил Костя.

— Двести сорок, и она одноразовая, — сказала Веха. — Она рассыпается, когда ты выходишь к вратам. Не спрашивай меня, почему, я не знаю. Она работает один проход.

— А проводник?

— Проводник дороже, — сказала Веха. — Проводники это люди, которые сидят на четвертом этаже и живут этим. Они там осели, они никуда не идут, они знают темные ходы наизусть, и они водят группы. Обычно все ходят с ними, потому что карту не каждый может себе позволить, а проводник берет с группы, а не с человека.

— Сколько берет?

— По-разному, — сказала Веха. — Я платила триста двадцать за группу из двенадцати. Кто-то платит четыреста. Есть один, который берет пятьсот и водит без потерь, и к нему очередь.

— У нас нет и шести, — сказал Костя.

— Я знаю. — Веха смотрела на него. — И вот тут, восьмой, я тебе скажу то, что тебе понадобится больше всего.

Она наклонилась вперед.

— Проводники берут не только искрами, — сказала она. — Они берут чем угодно. Зельями. Железом. Свитками. Едой. Одному я отдала свой старый лук, потому что он захотел лук, а не деньги. Они там сидят годами и им нужны вещи, а не цифры в счете.

— То есть можно заплатить снаряжением.

— Можно заплатить снаряжением, можно заплатить работой, можно заплатить тем, что ты им принесешь что-то из глубины. — Веха выпрямилась. — И вот это твой единственный шанс, потому что двести сорок искр вы не соберете в джунглях никогда. Постоянно надо хилиться и покупать снарягу. Оплачивать за ночлег и еду.

— Теперь пятый, — сказала Веха. — И вот тут будет интересно.

Она помолчала, подбирая, с чего начать.

— На пятом этаже город, — сказала она.

— Деревня? — сказал Дэн.

— Город, малый. Настоящий. — Веха обвела рукой. — Тут в деревне тридцать оседлых и двадцать проходящих. А там четыре тысячи человек, и это только те, кого считают.

Костя сидел и не верил.

— Четыре тысячи?

— Может, пять. Он большой, он стоит на камне, у него стена по кругу, и в этой стене шесть ворот. — Веха загибала пальцы. — Там улицы. Там рынки, три штуки. Там кабаки, там бани, там лечебницы, там кузни, где делают железо на заказ. Там школа, где учат бить копьем, и за это платят деньги. Там есть тюрьма, восьмой. Настоящая тюрьма, с решетками, и в ней сидят люди.