— Как светится?

— Ну как… — Пацан помялся. — Как лампа. Синим. Прям видно через туман.

Костя подобрался ползком к краю склона, лег, выглянул. Нора легла рядом.

Четверо стояли метрах в двухстах, на другом краю лощины. Мужчина впереди, крупный, в настоящей броне. Не обноски с трупов. Цельный пластинчатый доспех, сидевший как вторая кожа. За спиной в перевязи меч, и от меча шло синее свечение, пробивавшее туман, как фонарь пробивает дождь.

Рядом женщина с посохом. Посох темный, витой, верхушка тлела оранжевым, будто там держали угли. Двое помоложе стояли позади.

— Это что за птицы, — тихо сказал Костя.

— Это Сивый со своими, — сказала Нора, и голос у нее стал другой. — Про них в лесу знают. Он тут уже с прошлой волны.

— Сильные?

— Костя. — Она повернула к нему голову. — У него меч из легендарных. Легендарных, понимаешь? Я такого за все время видела две штуки, и оба у таких, как он. Он двенадцатого уровня, может, тринадцатого. Баба его с посохом чуть пониже. Те двое так, прицеп.

Двенадцатого. Костя переварил. У него самого было пять. У Бьорна с Норой шесть.

— Он нас видел?

— Он нас видел еще когда мы спускались, — сказала Нора. — Он нас видел и не пошевелился. Это тебе все, что надо знать.

Костя молча лежал и смотрел, как Сивый вертит башкой, разглядывая лощину. Потом тот махнул рукой, и четверка двинулась в обход, вдоль края, не спускаясь. Синий отсвет уплывал в туман, пока не потух.

— Не полезли, — сказал Костя.

— Не полезли, — согласилась Нора. — Двенадцатый уровень не полез. Подумай об этом.

— Я думаю.

Он думал. И еще он думал о том, что где-то есть люди с мечами, которые светятся, и посохами, в которых горит огонь. Значит, такие вещи существуют. Значит, до них можно дойти. Значит, они с его ржавым тесаком, подобранным у скелета, находятся на самом дне этой лестницы, и подниматься придется долго.

Мысль была не то чтобы приятная. Скорее полезная.

Ниже по склону попалась вторая группа. Трое, шли почти навстречу, разошлись молча шагов за тридцать, и все шестеро эти тридцать шагов держали руки на оружии. Худой, с обритой головой, посмотрел Косте в лицо и чуть кивнул, будто запоминал.

— Вот эти опаснее, — сказала Нора, когда те ушли. — Сивый на нас не смотрит, мы для него пыль. А эти смотрят.

Лощина открылась внизу разом, как будто с нее сняли крышку.

Шагов двести в поперечнике. Дно белесое, все из костяной крошки, мелкой, как гравий, и от нее шел пар. По краям торчали черные деревья, корни уходили прямо в эту крошку, и корни шевелились.

А в середине лежало то, что рожало.

Костя не сразу понял, что смотрит на живое. Сперва показалось, что в центре просто холм, серо-розовый, оплывший, метров пять высотой. Потом холм вздохнул. Бок поднялся, опустился, и по всей поверхности пробежала волна.

Туша. Огромная, безногая, вросшая в крошку до середины. Кожа складчатая, вся в лопнувших пузырях, и из пузырей текло. А из-под нижнего края, из щели, где туша уходила в землю, лезло.

Лезли мелкие. Белые, длинные, в палец толщиной, потом в руку, потом с собаку. Они вываливались из щели пачками, копошились, расползались, и по всей лощине шевелилась эта белая мешанина.

(Гнилая матка. Уровень 8.) (Опарыш. Уровень 3.) (Опарыш. Опарыш. Опарыш…)

Строки посыпались десятками и слились в кашу.

— Восьмой, — тихо сказал Курт. — Костя. Она восьмого уровня. У нас старший шестого.

— Вижу.

— Это самоубийство.

— Вижу.

Костя стоял на краю и считал. Быстро, как привык. Матка не двигалась, она вросла. Значит, она не побежит и не догонит. Значит, вся ее сила в мелких, а мелкие третьего уровня, ломкие, и их можно рубить, если они не навалятся все разом. А навалятся они там, где широко.

Спуск в лощину был один. Промоина, шагов пять в ширину, зажатая между каменными выступами. По ней они и сошли.

— Тут встанем, — сказал Костя. — Пять шагов, больше трех разом не пролезет. Бьорн справа, я слева. Нора наверх, на камень, оттуда все дно как на ладони. Дэн за нами, добиваешь упавших и следишь, чтоб не обошли по верху. Курт жжет тех, кто скучится.

— А матка? — спросил Дэн.

— Потом. Сперва выпустим из нее все, что вылезет, потом вскроем.

— Их тысячи!

— Их столько, сколько она успеет высрать. Она не бездонная.

Он снял с плеча свернутое древко и воткнул вымпел в костяную крошку у себя за спиной, в самой узкой части промоины, между камнями. Полотнище развернулось, обвисло, и по нему прошла рябь.

И Костю накрыло.

Будто выпил горячего. В голове прочистилось. Страх, что сидел под ложечкой все эти дни, отодвинулся и стал похож на чужой страх, о котором можно думать со стороны. Руки налились.

(Отрядный вымпел развернут. Всем в отряде: Воля +2, прочие характеристики +1.) (Внимание: вымпел раздражает нежить. Защищайте древко.)

— Ох, — сказал Дэн. — Ох, а вот это вещь.

— Это вещь, — согласился Бьорн. Он размял плечи, и шея у него хрустнула. — Хорошая палка. Стоять за палку будем?

— Будем, — сказал Костя.

Матка их услышала.

Или почуяла, или как это у нее работало. Туша в середине лощины вздрогнула, вся, целиком, и по белой мешанине на дне пробежало движение. Опарыши развернулись. Все сразу. Тысячи слепых голов повернулись к промоине, где стоял вымпел.

И покатились.

Первая волна дошла до них секунд через десять.

Костя разглядел их вблизи, и лучше бы не разглядывал. Жирная белая гусеница в человеческий рост на коротких лапках, штук шесть с каждого боку. Головы нет. Спереди воронка, кольцо мясистых крючьев, которые крутились в разные стороны, и внутри кольца ходило темное.

Он ударил первого тесаком поперек. Тварь разошлась надвое, как перезрелая слива, костей внутри не было, только слоистая белая мякоть, которая полезла наружу и потекла Косте на сапоги. Второй наполз на первого, третий на второго. Они лезли по своим, давя и подминая, и промоина стала наполняться.

— Держим! — заорал Костя. — Не отступать, за нами древко!

Бьорн в зверя не оборачивался, ему хватало рук. Взял тесак в две руки и работал им, как косой, коротко, снизу. Опарыши перед ним лопались пачками. Его било в грудь тушами, а он не двигался с места.

Нора работала сверху. Костя слышал, как щелкает тетива, размеренно, будто отсчитывая. Она стреляла поверх промоины, по тем, кто пытался обойти по склону. Каждый раз, когда белая тварь начинала карабкаться по камню в обход, тетива щелкала, и тварь скатывалась.

Курт жег.

Костя первый раз видел, как тот работает всерьез. Курт стоял у самого вымпела, обеими руками, и с ладоней срывались узкие рыжие плети, тонкие, как жало, и не гасли на лету. Там, где скапливалось густо, он бил по скоплению, и опарыши вспыхивали, как промасленная бумага, и от них шел дым, от которого рвало.

(Курт: «Огненная игла». Расход резерва: высокий.) (Курт: резерв на исходе. Осторожно.)

— Курт, экономь! — крикнул Костя.

— Я экономлю! — заорал тот в ответ. — Я, черт возьми, экономлю!

Дэн работал за спинами, приканчивал тех, кто прополз или поднырнул. Один опарыш пролез у Кости под сапогом и пошел прямо на вымпел, и Дэн срубил его в двух шагах от древка.

— Они на палку идут! — крикнул пацан.

— Знаю! Держи!

Костя не знал, сколько это длилось. Время стало густым, и он двигался внутри этой густоты, как в воде. Рубил, отпихивал, наступал, снова рубил. Плечи горели. Тесак затупился, он их уже не разваливал, он их рвал. Под ногами было по колено белой каши, и каша шевелилась, потому что сдохли не все.

(Прочность: Ржавый костяной тесак. 2/10.)

Плохо. Костя глянул на строку и понял, что тесак кончается. Еще десяток ударов, и он останется с кулаками.

А потом поток стал реже.

Костя сначала не поверил. Потом сообразил: матка выдохлась. Она вросла в землю, она не могла бежать, и все, что у нее было, она выпустила, и это все теперь лежало в промоине белым мясным месивом.