— Ты была в своём теле, вытащила из него Малхара, вернулась через разрыв, сейчас еле стоишь.

— И всё это не отменяет Виктора в моей квартире.

Он молчал пару секунд.

Потом кивнул.

— Тогда идём вместе. Лаурис, протокол. Тирн, Орвин остаётся здесь. Самуил, Мара…

— Я пойду, — сказала Мара.

Самуил нахмурился.

— Нет.

— Я хранитель пути. Если Малхар соврёт о связи, я почувствую.

Она сказала это вежливо. Даже тихо. Но в тоне была та самая спокойная твёрдость, против которой бесполезно кричать. Я очень хорошо её знала. Сама пыталась так говорить, когда внутри всё дрожало.

Арвен посмотрел на её перевязанную руку.

— При первой боли отходишь.

— Да, милорд.

— Не “да, милорд”, чтобы успокоить. Выполняешь.

— Выполню.

Мы пошли к нижним камерам Совета.

Я ожидала тюрьму с сыростью и решётками. Здесь всё было иначе. Белые стены, синие огни в нишах, гладкий пол, ни одного лишнего звука. Камеры были не клетками, а круглыми комнатами за прозрачным щитом. Красиво. Холодно. Удобно для тех, кто хочет называть заключение сохранностью.

Малхар сидел в центре своей камеры.

Без мантии. Без цепи. В простой светлой рубашке, с окровавленным воротом и следами серебряного огня на коже. Даже так он не выглядел побеждённым. Скорее человеком, который временно сел за другой стол переговоров.

Он поднял взгляд на меня.

— Вы быстро вернулись.

— Вы знали о слепке.

— Разумеется.

— Он ушёл в домашний контур.

— Хорошо. Значит, Орвин всё ещё полезен.

Арвен встал рядом со мной. Молчал. Просто присутствовал. Это было давление без слов, и Малхар его оценил.

— Что нужно сделать? — спросила я.

— Назначить нового владельца домашнего контура в вашем мире.

— Мама уже держит кулон.

— Кулон держит любовь. Дом держит привычку. Ключи, стены, документы, имя на двери, счета, вещи. Если Виктор получил доступ к квартире, он может стать владельцем контура, пока ваше тело лежит в больнице.

У меня похолодела кожа.

— Как ему помешать?

Малхар улыбнулся.

— Вашей матери нужно отказаться от ложной дочери не сердцем, а правом. В вашем мире это может быть полиция, замки, заявление, собственность, свидетели. В нашем — слово крови. Смешной набор, но работает.

Я смотрела на него.

— Вы предлагаете моей маме сделать юридический запрет Виктору?

— И эмоциональный. Сказать вслух, что он не имеет права говорить от вашего имени, входить в ваш дом, трогать ваши вещи, принимать решения за ваше тело. Через кулон и хранителя это станет стеной.

Мара тихо сказала:

— Я смогу передать ей слова.

Самуил выругался себе под нос.

— Одно короткое послание. Не разговор.

Малхар наклонил голову.

— А вот это уже опасно. Слепок будет слушать. Он станет просить. Он умеет вашим голосом. Если мать дрогнет, он получит ещё один слой.

Я сжала телефон.

На экране всё ещё была фотография кухни и Виктора.

— Почему вы помогаете?

— Я помогаю себе. Если слепок укрепится, Калиста получит независимый путь между мирами. Она придёт за сердечным ключом, за моей цепью, за вами, за телом. Мне невыгодно, чтобы ею владела истеричная женщина с обидой на дракона.

— Вы говорите о ней с презрением, хотя сами её использовали.

— Я всех использовал.

Арвен произнёс тихо:

— И именно поэтому ты в камере.

Малхар улыбнулся.

— Пока.

Арвен сделал шаг ближе к щиту. Синие огни дрогнули.

— Не спутай временную полезность с ценностью.

Малхар посмотрел на него. Впервые без усмешки.

— Угроза?

— Диагноз.

Я подняла руку, останавливая их обмен.

— Мама должна закрыть Виктору доступ. А что сделать мне?

Малхар перевёл взгляд обратно.

— Решить, что квартира больше не держит вашу душу сильнее, чем вы сами.

— Это звучит красиво и бесполезно.

— Тогда проще: назовите своим домом не место, а себя. Пока вы ждёте, что стены выберут за вас, слепок будет пользоваться стенами.

Он сказал это спокойно.

И, к моему раздражению, попал в самую больную точку.

Я целый год хотела домой, но дом всё время был где-то вне меня. Квартира. Мама. Старое тело. Потом лечебница. Потом замок, от которого я убежала. Потом храм. Потом дороги. Я всё ждала, что место даст ответ. А места умели только хранить следы.

Выбирать всё равно должна я.

Телефон в моей руке снова включился.

Экран мигнул.

Новое сообщение.

МАМА УЖЕ ЕДЕТ ДОМОЙ. ВИКТОР ОТКРОЕТ ЕЙ ДВЕРЬ.

Мара резко побледнела.

— Это правда. Её вызвали из больницы звонком с вашего номера.

На экране появилась живая картинка.

Подъезд моей квартиры.

Мама поднималась по лестнице, держа синюю коробку в руках.

А у двери стоял Виктор.

И улыбался.

Глава 20

Глава 20

Мама поднималась по лестнице к моей квартире.

Синяя коробка была прижата к груди. Пальто накинуто криво, шарф сполз с плеча, волосы выбились из заколки. Она торопилась. Очень. Так торопятся только за тем, кого боятся потерять второй раз.

У двери стоял Виктор.

Я видела его через экран телефона и не сразу узнавала. Лицо осунулось, глаза блестели странно, движения стали слишком плавными. В прежней жизни он всегда был резким, раздражённым, словно любое несовпадение с его планами лично оскорбляло. Сейчас стоял спокойно. С улыбкой человека, который знает: жертва сама идёт к нему.

— Нужно открыть связь, — сказала я.

Мара уже подняла руку.

Самуил схватил её за плечо.

— Одно послание. Одно, Лина. Не разговор. Иначе Мара рухнет, а путь снова сорвёт.

Время сжалось до нескольких секунд.

Что сказать матери, которая видит перед дверью человека из моего прошлого мира, держит коробку с моим кулоном и думает, что спасает дочь?

Не подходи?

Поздно. Она уже на лестничной площадке.

Беги?

Виктор услышит, может схватить.

Вызови полицию?

Долго.

Я закрыла глаза на вдох и открыла.

— Передай: “Синяя, стой. Не отдавай коробку. Спроси про церковь”.

Мара кивнула.

Белая линия хранителя вспыхнула от запястья до локтя. Она вскрикнула, но удержалась. Тирн встал у неё за спиной, готовый поймать.

На экране мама остановилась за три ступени до площадки.

Она подняла голову.

Виктор улыбнулся шире.

— Вы меня слышите, — сказал он.

Мама сжала коробку.

— Где мы были после смерти отца Лины?

Виктор моргнул.

Одно простое движение. Но я увидела: вопрос ударил. Не в Виктора. В того, кто говорил через него.

— Вы устали, — сказал он мягко. — Я отвезу вас к ней.

— Ответь.

— Лина ждёт.

— Ответь.

Мой голос в голове вдруг стал маминым. Тихим, но упрямым. Она не кричала. Не плакала. Просто стояла на лестнице и держала коробку так, будто это был щит.

Виктор склонил голову.

— В церковь, — сказал он.

У меня сердце упало.

Он знал.

Или слепок уже добрался до памяти.

Мама побледнела, но не сдвинулась.

— Какого цвета была дверь?

Пауза.

Виктор улыбнулся.

— Синяя.

Мама отступила на одну ступень.

— Нет. Она была зелёная.

Я выдохнула резко, болезненно.

Да. Зелёная старая дверь с облупившейся краской. Я забыла эту деталь, пока мама не сказала. А слепок знал только то, что я достала из памяти для защиты. Он слышал “церковь”, но не видел дверь.

Виктор перестал улыбаться.

— Отдайте коробку.

— Нет.

— Это её вещь.

— Поэтому ты её не получишь.

Мама начала спускаться назад.

Виктор шагнул к ней.

И вдруг дверь моей квартиры открылась сама.

Там стояла я.

Моё прежнее лицо. Моя домашняя футболка. Мои волосы, собранные в небрежный хвост. Только глаза были слишком пустыми.

Мама застыла.

Я тоже.

Слепок вышел из квартиры.

Не телом. Видимостью. Тенью, собранной из памяти дома. Но мама видела его. И Виктор видел. Он смотрел на него с каким-то болезненным восторгом, как человек, которому вернули мечту, но забыли сказать, что у мечты нет души.