Карета остановилась перед воротами поместья Саан.

Я смотрела через мутное стекло на белый фасад длинного дома, на узкие окна, на голые холмы за оградой и никак не могла отделаться от ощущения, что тело узнало это место раньше меня. В груди стало тесно. Под рёбрами поднялся чужой страх — старый, тихий, выученный. Так боятся не впервые. Так боятся дома, куда однажды уже возвращались с опущенной головой, зная: там не ударят при слугах, не сорвутся на крик, не испортят видимость приличий. Там просто решат твою судьбу за закрытой дверью и объяснят, что это для общего блага.

Моё тело помнило Саан.

Элира помнила.

Я сжала пальцами край плаща и заставила себя дышать ровнее. Страх тела не обязан становиться моим решением. Я уже усвоила это за последние дни: чужие метки, чужая кровь, чужие воспоминания могут тянуть, жечь, подсказывать, но последнюю мысль я всё равно должна держать сама.

У ворот стоял седой мужчина в светлом плаще.

Лорд Саан.

Отец Элиры.

Он был высоким, сухим, с прямой спиной и лицом человека, который привык считать родословные важнее живых людей. Серые волосы убраны назад, на груди — серебряная цепь с гербом Саан: тонкое дерево с корнями, обвивающими чашу. Красивый знак. Очень спокойный. Очень благородный. Если не знать, что эти корни тянулись к ритуальным кругам и душникам.

Рядом с ним стояла Калиста.

Зелёные перчатки с золотой вышивкой у запястий. Тёмный плащ. Волосы под капюшоном, но несколько золотистых прядей выбились у лица. На скуле ещё виднелся след ожога от зеркальной темницы, закрытый тонкой серебряной пластиной. Она выглядела уставшей меньше всех нас. Как женщина, которая не бежала, не истекала кровью, не спорила с Советом, а просто заняла своё место на сцене и дождалась, когда остальные актёры прибудут.

В её руке висел больничный браслет.

Белый. Пластиковый. С чёрной строчкой моего настоящего имени.

С полосой крови у застёжки.

— Добро пожаловать, Лина, — сказала Калиста мягко. — Или мне называть тебя дочерью, пока ты носишь её тело?

В карете стало тихо.

Мара сидела рядом, прижимая к груди футляр с душником Элиры. Свет внутри кристалла был слабым, болезненно бледным. Самуил, напротив, уже держал посох обеими руками. Лаурис смотрела в окно с холодной сосредоточенностью судьи, которая видит перед собой не просто угрозу, а будущий протокол. Тирн снаружи поднял руку, останавливая охрану.

Капитан не спешил открывать дверцу.

Правильно. Ворота, встречающие хозяев слишком любезно, часто открываются в клетку.

Я посмотрела на браслет в руке Калисты.

— Сначала докажите, что он настоящий.

Калиста улыбнулась шире.

— Разумно. Арвен тебя многому научил.

— Пациенты тоже.

— Всё ещё играешь в целительницу?

— Всё ещё ею являюсь.

Она приподняла браслет. Пластик дрогнул, будто внутри проснулась невидимая нить. На белой поверхности проступила тонкая светящаяся линия. Пульс. Ровный. Медленный. Живой.

Потом из браслета донёсся голос.

— Лина…

Я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.

Мама.

Голос был слабым, хриплым, как после долгих слёз или бессонной ночи.

— Если ты слышишь… не верь…

Браслет вспыхнул, голос оборвался, линия пульса дёрнулась.

Калиста тут же сжала браслет в ладони.

— Осторожнее. Связь нежная. Одно неверное движение — и там врачи решат, что твоя оболочка больше не держится за жизнь.

Я смотрела на её пальцы. На зелёную перчатку. На золото у запястья. На белый браслет, который не должен был существовать в этом мире.

Внутри было страшно.

Очень.

Но страх больше не превращал меня в послушную. Он становился холодным и внимательным.

— Вы хотите, чтобы я вошла внутрь добровольно, — сказала я. — Значит, за воротами есть круг, куда меня нельзя втянуть силой.

Лицо Калисты стало чуть спокойнее.

Не потому, что ей понравился мой вывод.

Потому что она ожидала его.

— Добровольное участие всегда чище, — ответила она. — Твоя душа упрямая. Силой её можно повредить.

— Какая забота.

— Практичность. Повреждённая душа хуже держит истинную связь.

Тирн подошёл к дверце кареты и открыл её сам.

— Миледи, выходить не обязаны.

Лорд Саан впервые заговорил.

— Капитан Рейс, ваше присутствие здесь терпят только из уважения к временной судебной грамоте. Это дом моей дочери.

Голос у него был сухой, красивый, с тем самым спокойствием, которым удобно подписывать чужие приговоры.

Тело Элиры отреагировало сразу: пальцы похолодели, плечи захотели сжаться. Я не позволила.

— Ваша дочь в душнике, лорд Саан, — сказала я, выходя из кареты. — Так что о доме дочери вы заговорили поздно.

Его взгляд остановился на моём лице.

На лице Элиры.

Я увидела в нём не горе. Не раскаяние. Раздражение. Будто чужая вещь вдруг научилась отвечать.

— Она всегда была слишком мягкой, — сказал он. — Это и погубило её.

Из футляра в руках Мары донёсся слабый голос:

— Нет, отец. Меня погубили вы.

Мара побледнела, но удержала футляр ровно.

Лорд Саан даже не посмотрел на душник.

Вот это было страшнее всего.

Не удар. Не крик. Просто полное отсутствие движения к голосу дочери, чью душу он отделил от тела.

— Элира, — сказал он, будто обращался к непослушному ребёнку за ужином. — Ты не понимаешь значения сделанного.

— Я понимаю боль, — ответила она тихо. — Этого достаточно.

Калиста нетерпеливо повела плечом.

— Время. К рассвету связь первой души ослабнет. Если хотите сохранить девочку в стекле — входите.

— Условия, — сказала Лаурис, выходя следом.

Калиста медленно повернула голову к ней.

— Судья второго круга. Как приятно, что вы пережили Малхара.

— Это чувство взаимно, леди Вердан. Вы обвиняетесь в участии в запрещённом ритуале, угрозе свидетелю, нарушении нейтральной храмовой территории и незаконном использовании якоря иного мира. Я фиксирую каждое слово.

— Фиксируйте. В поместье Саан закон Совета действует через владельца рода.

— Ритуалы душ выходят за пределы родового права.

Лорд Саан поднял руку.

— Судья Лаурис может присутствовать в гостевом зале. Оружие сдаётся у входа. Душник — на алтарь. Женщина — в круг проверки.

Тирн тихо сказал:

— Нет.

Один короткий слог, в котором было достаточно стали, чтобы охрана Саан у ворот взялась за рукояти мечей.

Калиста усмехнулась.

— Как предсказуемо. Арвен не приехал, но прислал цепного пса.

Тирн даже не взглянул на неё.

— Леди Лина под защитой нейтрального суда, дома Рейс и собственной воли. Никто не кладёт её в круг без её согласия.

— Собственной воли? — Калиста посмотрела на меня. — Тогда пусть она сама скажет. Лина, войдёшь в дом? Или мне показать тебе, как выключается аппарат дыхания?

Браслет в её руке снова ожил.

На белой поверхности проступила линия пульса. Затем маленькая картинка — мутная, дрожащая, но узнаваемая. Палата. Мама у кровати. Моё тело под белой простынёй. Трубки. Аппарат у стены.

Мама подняла голову, будто услышала что-то.

Картинка погасла.

Я стояла на дороге перед воротами Саан, и мир делился на две части: здесь — холодный ветер, белое поместье, Калиста, Тирн, Мара, душник с Элирой; там — палата, мама, моё тело, жизнь, которую у меня отняли.

— Я войду, — сказала я.

Тирн резко повернулся.

— Миледи.

— Я войду, — повторила я. — Но душник останется у Мары. Судья Лаурис идёт со мной. Самуил идёт со мной. Охрана Рейс остаётся у ворот, но капитан Тирн входит как свидетель моей безопасности. Оружие он не сдаёт.

Лорд Саан холодно посмотрел на меня.

— Ты не в положении ставить условия.

— Тогда я не в положении входить добровольно.

Калиста улыбнулась тоньше.