Я хотела ответить, но метка вспыхнула.

Не болью.

Зовом.

Мара схватилась за белую линию на запястье и вскрикнула.

— Палата!

Я бросилась к ней.

— Что?

— Ваше тело там… оно открыло глаза.

В лаборатории погасли все огни.

Над сердечным ключом развернулся золотой знак Малхара.

Его голос прошёл по камню:

— Поздравляю. Вы спасли первую душу. Теперь посмотрим, кого выберет вторая, когда её прежнее тело попросит вернуться.

Перед нами раскрылось окно в палату.

Моё прежнее тело сидело на кровати.

Мама держала его за плечи и плакала от счастья.

А оно смотрело прямо на меня.

Моими глазами.

И улыбалось.

— Лина, — сказало оно моим прежним голосом. — Ты опоздала. Я уже дома.

Глава 12

Глава 12

Моё прежнее тело сидело на больничной кровати.

Мама держала его за плечи и плакала от счастья. Вокруг суетились врачи, кто-то поправлял капельницу, кто-то проверял экран аппарата. В палате было слишком светло. Слишком чисто. Слишком далеко.

А моё лицо там, в другом мире, смотрело прямо на меня.

И улыбалось.

— Лина, — сказало оно моим прежним голосом. — Ты опоздала. Я уже дома.

У меня онемели пальцы.

Не метка. Не ритуал. Не рана. Просто ужас, холодный и простой: твоё место заняли. Твоё лицо говорит с твоей матерью. Твоё тело дышит без тебя. И человек, который должен был стать возвращением, смотрит на тебя как на лишнюю.

Мама всхлипывала и прижималась лбом к плечу моего прежнего тела.

— Доченька… я знала… я знала, что ты вернёшься…

Я хотела закричать, но Самуил схватил меня за руку выше метки.

— Тише. Не корми канал болью.

— Там моя мама.

— И именно поэтому думай.

Арвен стоял рядом. Не касался, но я чувствовала его так остро, словно ладонь уже лежала на моей спине. Он смотрел в окно между мирами, на моё прежнее лицо, и в его взгляде не было растерянности. Только холодный расчёт.

— Это не ты, — сказал он.

— Я вижу.

Голос у меня дрогнул.

Женщина в моём теле повернула голову, будто услышала.

— Мама, — сказала она мягко. — Не слушай больше эти голоса. Они хотят забрать меня обратно.

Мама подняла заплаканное лицо.

— Кто? Лина, кто?

— Те, кто держал меня там. Женщина с чужим лицом. Дракон. Они сделали вид, что я не могу вернуться. Но я вернулась.

Она говорила моими интонациями.

Нет. Не моими.

Она копировала их. Слишком ровно. Слишком правильно. Как актриса, которая выучила роль по чужим письмам и записям.

Мара стояла у сердечного ключа на коленях, обеими руками держась за запястье с белой линией. Её губы побелели.

— Она врёт, — прошептала Мара. — Я чувствую. Там внутри… пусто. Не совсем душа. Обрывки.

Орвин, сидевший под охраной Тирна, медленно поднял голову.

— Слепок.

Арвен повернулся к нему.

— Объясни.

— Когда душу вытягивали из прежнего тела, часть памяти осталась в нервной ткани. При долгом удержании аппаратом и родственной крови мог сформироваться слепок личности. Он умеет говорить, узнавать людей, повторять реакции.

— Живой? — спросила я.

Орвин помолчал.

— Недостаточно, чтобы быть душой. Достаточно, чтобы хотеть выжить.

Меня качнуло.

Я посмотрела на прежнее тело. На руки, которые были моими. На волосы, лицо, губы. На маму, которая гладила меня по щеке, не зная, что перед ней не дочь, а отпечаток.

— Его можно убрать, не убив тело?

— Можно, если забрать обратный узел у Малхара и вернуть вашу душу. Или закрыть тело навсегда.

— Закрыть?

Орвин отвёл глаза.

Самуил ответил за него:

— Отключить путь. Тогда слепок останется там, а ты здесь. Дверь домой закроется.

Мир снова стал узким.

Арвен сказал тихо:

— Выбор не сейчас.

Он не сказал “не думай”. Не сказал “забудь”. Просто поставил границу перед пропастью, в которую я уже начала смотреть.

Мама в окне между мирами помогала моему прежнему телу лечь обратно. Врачи говорили с ней, задавали вопросы. Слепок отвечал. Медленно, с паузами. Но достаточно убедительно.

— Спросите то, что не могла знать память тела, — сказал Арвен.

Я подняла глаза.

— Что?

— Орвин сказал: слепок держит память нервной ткани. Значит, личные вещи, слова, события, которые ты не произносила, могут быть недоступны.

— Она может знать многое.

— Не всё.

Я подошла к окну. Мара вскрикнула от боли, потому что канал пошёл через неё, но кивнула мне.

— Говорите. Я выдержу.

Я сглотнула.

— Мама.

Там, в палате, мама замерла.

Слепок в моём теле резко повернул голову.

— Не слушай её.

— Мама, спроси меня о месте, куда мы ездили после папиных похорон.

Мама побледнела.

Это было наше. Не запись. Не фотография. Не вещь. День, о котором мы никогда не говорили вслух с посторонними.

— Лина… — прошептала она.

Слепок улыбнулся.

— На море, мам. Ты же знаешь. Мы ездили к воде.

Мама вздрогнула.

Я закрыла глаза.

Неверно.

Мы ездили не к морю. К маленькой церкви за городом, хотя ни я, ни мама не были церковными людьми. Она тогда сказала, что ей нужно место, где можно молчать и чтобы никто не требовал держаться.

Мама медленно отступила от кровати.

— Нет, — сказала она.

Слепок изменился в лице.

— Мам?

Мама смотрела уже не как на чудо.

Как на опасность.

— Ты не Лина.

Слепок резко сел.

— Я вернулась! Ты же видишь!

В его голосе прорезалось что-то чужое. Голодное. Детское и злое одновременно.

Врачи переглянулись. Один шагнул к кровати.

— Пациентке нельзя волноваться.

Слепок повернулся к нему.

— Уберите её из палаты, — сказал он моим голосом. — Она мешает мне жить.

Мама ахнула.

Арвен резко сказал:

— Канал закрыть.

— Нет! — Я схватилась за край стола. — Мама там одна!

— Если слепок поймёт, что ты можешь говорить, он ударит через мать.

— Он уже ударил!

— Лина.

Голос стал жёстче.

Я повернулась к нему.

— Она моя мать!

— И поэтому ей нужна ты живая и думающая. Не рвущаяся в ловушку.

Это было жестоко.

И правда.

Мара стиснула зубы и подняла руку.

— Я могу передать одно слово. Прямо ей. Без слепка.

Самуил резко повернулся.

— Мара, нет.

— Одно слово, — повторила она. — Хранитель может.

— Это ударит по тебе.

— Уже бьёт.

Она посмотрела на меня.

— Что передать?

Я смотрела на маму в больничной палате. Она стояла у стены, прижимая руки к груди, а медсестра пыталась вывести её наружу. Слепок лежал на кровати и плакал моими слезами. Красиво. Убедительно. Опасно.

Одно слово.

Что может удержать мать, когда перед ней лицо дочери?

Я прошептала:

— Синяя.

Мара закрыла глаза.

Белая линия на её запястье вспыхнула.

В палате мама остановилась.

Вздрогнула.

Оглянулась к пустому углу, будто услышала меня прямо у уха.

Синяя коробка.

Наш знак.

Мама выпрямилась и больше не дала медсестре себя увести. Она достала телефон, начала звонить. Кому — я не знала. Но лицо её изменилось. Стало страшным. Материнским. Собранным.

Канал дрогнул.

Слепок перестал плакать и посмотрел прямо в наше окно.

— Ты думаешь, она выберет тебя? — спросил он. — У тебя чужое лицо. Чужая кровь. Чужой мужчина рядом. А я — её дочь.

Окно погасло.

Мара упала.

Я успела подхватить её вместе с Самуилом. Она была в сознании, но дрожала так сильно, что зубы стучали.

— Мара…

— Сказала, — выдохнула она. — Она услышала.

Арвен уже отдавал приказы:

— Тирн, Орвин под охраной. Лаурис, протокол о слепке. Самуил, Мара и Лина — в безопасную комнату. Элиру не трогать. Саан под замок.

Элира в новом теле сидела у капсулы, бледная, с одеялом на плечах. Она смотрела на меня новыми глазами.