Игнат, красный до корней волос, в досаде швырнул тесак на землю, развернулся и зло пнул кочку. Затем, спохватившись, что нож ему все-таки нужен, нагнулся, чтобы поднять брошенное в сердцах лезвие.

Он оказался к козе спиной. И это было его роковой ошибкой.

Коза, и без того взвинченная, увидела перед собой новую цель. В ее козлином мозгу сработал какой-то свой, дикий триггер. Животное прижало уши, сделало короткий, стремительный выпад и с глухим стуком с разбегу впечатало крепкие рога прямо в тощий зад нагнувшегося Игната.

— Мля-я-я! — истошно взвыл пацан.

Он нелепо взмахнул руками, выронил едва подобранный тесак и лицом вперед улетел в густые, усыпанные росой кусты можжевельника. Раздался громкий треск веток и возмущенное сопение.

Секундная тишина повисла над поляной.

А затем Лиза не выдержала. Ледяная броня треснула, и она звонко, искренне расхохоталась, прижимая ладонь к губам. Я хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних суток отпускает грудь, и тоже засмеялся. От оврага раздался басовитый гогот Мартына.

И сквозь этот наш смех вдруг прорезался еще один звук. Сначала робкий, неуверенный смешок, а затем звонкий, искренний детский хохот. Петька стоял у телеги и смеялся до слез, размазывая по заплаканному личику грязные разводы.

Это была его первая улыбка. С тех самых пор, как мы ушли, мальчишка сидел грустный и нахохлившийся. Все кругом были для него чужими, непонятными. Он всё время молчал, но мы его не дергали — давали время оттаять. И вот, наконец, прорвало.

Из можжевельника, отплевываясь от иголок и потирая ушибленное место, вылез взъерошенный Игнат. Он исподлобья, с дикой обидой глянул на козу, потом на хохочущего Петьку, и вдруг сам виновато зашмыгал носом, растягивая губы в глупой улыбке. Злиться на животное было смешно.

— Тёть Лиз, разрешите? — Петька, все еще улыбаясь, подошел к рогатой террористке.

Он почесал ее между ушами, что-то ласково зашептал, а потом со знанием дела пояснил: — Это ж Заноза. Она завсегда такая вредная да бодучая. Чуть что не по ней — сразу рогами машет. С ней лаской надо.

Коза мгновенно обмякла. Мальчишка привычно присел, подобрал немецкую каску и ловко, со знанием дела, принялся ее доить. Тугая белая струя с шипением ударила в жестяное дно. Звонкий стук капель в этот момент казался нам самой приятной музыкой на свете.

Я подошел к Лизе и ободряюще коснулся ее плеча. Она накрыла мою ладонь своей — холодной, пахнущей порохом и лесом.

Уже через пару минут каска была полна до краев густым, пенным парным молоком. Мы пустили ее по кругу, передавая друг другу как самую большую драгоценность. Пили прямо через край, жадно, большими глотками, утирая белые усы и жмурясь от удовольствия. Вот она — настоящая награда! Сладкое, теплое молоко разливалось по пустому желудку, придавая сил и сразу поднимая настроение. Все радостно заулыбались, хоть на мгновение забыв о войне, лесе и постоянном голоде.

А уж после того, как последняя капля была выпита, мы взялись за тяжелое дело. Мы подогнали коров к самому краю оврага, где земля уже была выстлана еловым лапником. Мартын, хоть и рос в деревне, коров отродясь сам не забивал. Он с легкой неуверенностью переминался с ноги на ногу, косясь на Игната. Тот, жилистый и сноровистый, взялся обучать товарища, подсказывая на ходу.

— Ты не дрейфь, — вполголоса наставлял Игнат, передавая Мартыну топор. — Встань чуть сбоку. Бей обухом прямо меж рогов. Только не жалей, бей со всей дури, в один мах.

Мартын нерешительно перехватил тяжелую рукоять, коротко замахнулся, примеряясь. Потом резко выдохнул, напряг спину, размахнулся шире — и ударил.

Раздался глухой удар обухом, тяжелый хрип — и первое огромное животное грузно осело на землю. Мартын замер, тяжело дыша, сам опешив от того, как складно и точно у него всё вышло с первого раза.

— А говорил, не умеешь! — довольно хмыкнул Игнат. — Молоток, Мартын, чисто сработал! — одобрительно похвалил я.

Оставшиеся две коровы тут же шарахнулись, тревожно замычали, натягивая веревки. Они испуганно задергались, выкатывая белки глаз. На мгновение сердце невольно сжалось от жалости. Корова — это же кормилица, спасение от голода. Губить такую скотину всегда тяжко. Но куда деваться? В лесу сотни голодных ртов, которых нужно кормить, чтобы воевать дальше. Жестокая необходимость.

В ясном свете дня блеснули лезвия ножей. Воздух мгновенно наполнился густым, сладко-железистым запахом теплой крови и вспоротого нутра.

Лиза замерла. Я увидел, как побелели костяшки ее пальцев, добела вцепившихся в ремень винтовки. Лицо девушки вмиг потеряло краски. Она судорожно сглотнула и стала шумно, короткими рывками втягивать воздух через рот, стараясь не дышать носом, лишь бы не чувствовать приторного мясного духа. Она явно отчаянно боролась с подступившей к горлу тошнотой.

Игнат, по локоть измазанный в крови, тоже взглянул на нее, вытер пот со лба тыльной стороной руки, размазав по лицу кровь.

— Что, городская? — криво усмехнулся он, кивнув на распотрошенные туши. — Мутит с непривычки? Иди вон, подыши цветочками, пока в обморок не грохнулась. Тут работа грязная, деревенская.

Лиза вспыхнула, ее глаза потемнели от ярости. Она сделала шаг вперед, явно собираясь сказать что-то резкое или, чего доброго, самой полезть в эту кровавую кашу, просто чтобы доказать обратное.

Этого допустить было нельзя.

— Игнат, за ножом следи, а не языком мели, — бросил я негромко, но так, что пацан сразу заткнулся.

Я повернулся к Лизе. Мне нужно было увести ее отсюда, но сделать это так, чтобы не задеть ее профессиональную гордость.

— Лиза, — я сделал шаг к ней. — Оставь. Здесь чисто физическая работа, мы с парнями втроем быстрее управимся. Запах крови по низине уже тянет прилично. Если вдруг патруль немецкий поблизости окажется, а тем более с собаками — унюхают и срисуют нас в два счета. Нам без хорошего дозора сейчас никак нельзя. Поднимись на взлобок, к старым соснам. Мне нужны твои глаза и уши. Прикрой нас.

В ее взгляде на секунду мелькнула благодарность, которую она тут же спрятала за холодной маской.

— Поняла, — коротко кивнула она. Подхватила винтовку и бесшумной тенью растворилась в зарослях, занимая позицию.

Мы продолжили работу. Задача стояла адская: забить и разделать всех трех коров прямо здесь. Я прикинул расклад. Белый ждал свою долю, и ждал уже просоленной. В такую жару сырое мясо не доехало бы и до вечера. Но весь запас соли мы оставили в лагере, а значит, везти придется всё на себе. Дотащить три туши до наших, засолить и только потом делить. Другого выхода нет.

Но три коровьи туши на одну старую телегу не впихнешь. От такой тяжести лошадь просто рухнет на лесных буераках. Выход был один: брать только чистую мякоть.

Разделка шла тяжело, руки по локоть скользили в липкой крови, спина горела огнем от напряжения. Мы безжалостно срезали мясо, скидывая тяжелые кости, копыта и шкуры в глубокий овраг — потом закидаем ветками, и зверье само растащит.

Я как раз вываливал тяжелые внутренности, когда краем глаза заметил, как Игнат орудует ножом. Он пыхтел, вырезая огромную, темную коровью печень, но делал это зло, дергано, явно вымещая на туше какую-то свою обиду. Его лезвие скользнуло в миллиметре от тугого зеленоватого пузыря.

— Стой! — я перехватил его запястье, сжав так, что пацан охнул. — Ты куда режешь, дурак⁈

— Пусти! — огрызнулся Игнат, пытаясь вырвать руку. — Чего привязался?

— Глаза-то разуй, — я ткнул лезвием своего ножа в сторону печени. — Пузырь желчный видишь? Еще бы на волос взял, и распорол. Желчь бы пошла — и пиши пропало. Всю печень, да и мякоть вокруг выкинуть пришлось бы. Жрать такое невозможно. А в лагере раненые харчей ждут!

Игнат побледнел, уставившись на зеленоватый мешочек, который он едва не проткнул. Спесь с него мигом слетела.

— Я… не доглядел, Стёп, — пробормотал он, виновато опуская нож.

— Глядеть в оба надо, а не горячиться, — произнес я, отпуская его руку. — Давай аккуратно подрезай, у самого основания.