Немец опустился на одно колено прямо на сырую землю и мягко, успокаивающе погладил дрожащую, влажную от дождя спину овчарки. Он вырастил Герду со щенка и сейчас понимал ее без слов. Герда носила в себе выводок от этого лесного монстра после той первобытной, жестокой схватки. И сейчас в ней сработал древний, непреодолимый инстинкт. Собака чуяла, что самец где-то рядом, панически боялась за еще не рожденных щенков и наотрез отказывалась идти по этому маршруту. От одной мысли об этом Фогель холодно стиснул зубы.

— Komm, Gerda. Vorwärts [Ко мне, Герда. Вперед], — тихо, с нажимом процедил егерь, пытаясь перекрыть тихий шелест дождя и успокоить животное.

Он потянул поводок, но овчарка уперлась всеми четырьмя лапами. Она скулила, мотала головой, уводя Фогеля чуть в сторону от тропы. Немец начинал закипать. Эта заминка ломала весь план. Он уже собирался жестко дернуть строгач, чтобы привести собаку в чувства и сбить упрямство, как вдруг Герда замерла.

Ее тело напряглось. Скулеж мгновенно прекратился, растворившись в шуме падающих капель. Из самой глубины груди овчарки вырвался тихий, вибрирующий, утробный рык. А это был уже не страх. Она почуяла человека.

Фогель, как матерый хищник, отреагировал на рефлексах. Короткий рывок поводка — и он увлек собаку за собой, бесшумно ныряя в густой папоротник и занимая позицию для наблюдения.

Сквозь листву мелькнул силуэт. Егерь прищурился.

Это был тот самый русский пацан. Степан. Высокий, жилистый, с острым углами плеч. Он шел сквозь лес так, словно вокруг не было войны. Лицо сосредоточенное, жесткое, взгляд совершенно недетский — тяжелый и прямой. И шел он прямо туда, где находился командир. Шел один.

Фогель знал своего командира. Айдингер не был трусом, но его одержимость этим русским мальчишкой давно переросла рамки здравого смысла. Гауптман видел в нём не просто врага, а личное оскорбление, вызов, который следовало принять любой ценой. Именно это делало его уязвимым. Фогель видел это ещё тогда, в болотах, когда Айдингер в одиночку бросился за диверсантами, оставив прикрытие позади. Тогда он чудом выжил. Сейчас Фогель не мог позволить командиру снова рискнуть всем ради призрачной мести. Если пацан идёт в лоб — значит, кто-то прикрывает его с фланга. И этот кто-то должен умереть раньше, чем успеет нажать на спуск.

Мозг Фогеля, привыкший просчитывать поведение жертвы, заработал с уверенной ясностью. Мальчишка не идиот. Сунуться к Айдингеру в открытую, без прикрытия, зная, что лес оцеплен — это верное самоубийство. У Фогеля был четкий приказ: отрезать остальных, не дать им прорваться к месту стычки. Если пацан идет в лоб, значит, он просто приманка. Отвлекает внимание. А настоящий удар готовится с другой стороны. Пацана наверняка кто-то кроет. Хороший стрелок из их группы, который сейчас незаметно заходит сбоку.

Егерь бросил быстрый, цепкий взгляд влево. Малинник. Густые, непролазные заросли на фланге, возвышающиеся над лощиной. Оттуда открывался идеальный, чистый сектор обстрела прямо на позицию Айдингера. Лучшего места для стрелка просто не найти.

Холодная расчетливость стерла остатки раздражения. Плевать на след мелкой девчонки. Плевать на дикого пса. Фогель перехватил поводок покороче и развернул Герду. Он больше не тянул ее по старому следу. Он вел собаку в сторону, закладывая широкую дугу. Кто бы там ни пробирался к малиннику, чтобы прикрыть мальчишку, Фогель должен был защитить своего командира.

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Тихий стук капель по листве постепенно нарастал, делая мертвую тишину между нами еще более тяжелой. Я даже не подумал шелохнуться. Автомат в моих руках оставался намертво прижатым к плечу, ствол смотрел прямо в лицо немцу. Мой взгляд быстро скользнул по фигуре врага и зацепился за деталь: рукав камуфляжа на правой руке Айдингера — той самой, которой он сжимал рукоять автомата — был разорван в клочья, а ткань густо пропиталась свежей кровью. Кровь тяжелыми каплями падала с пальцев на влажную траву. Хороший мальчик, Гром. Достал-таки этого ублюдка.

Эта рана могла стать моим козырем. Укус пришелся на ведущую руку, чей палец сейчас лежал на спусковом крючке. С каждой каплей уходит кровь, мышцы начинают неметь и слабеть. Если я затяну время, его рука неизбежно дрогнет сама, хватка ослабнет, и он просто не сможет выстрелить так же быстро и точно как я.

— Lass zuerst den Jungen gehen, (Сначала отпусти мальчишку) — холодным, решительным тоном ответил я на немецком.

Не опуская оружия и не сводя глаз с врага, я чуть повысил голос, бросая команду в кусты:

— Гром, фу! Свои. Сидеть и ждать.

Рычание в малиннике мгновенно стихло. Пёс принял команду, и я знал: он затаился, ждет, сжавшись в пружину, готовый сорваться в любой миг, едва услышит команду.

Командир егерей скривил губы в подобии усмешки, хотя во взгляде не было и тени веселья — только холодный, злой расчет профессионала. Его глаза чуть сузились, смахивая осевшую на ресницы водяную пыль. Конечно, он понял, что я не напуган, не растерян и прямо сейчас хладнокровно просчитываю стратегию, как и он сам.

— Du spielst hier nicht nach deinen Regeln, (Ты здесь не устанавливаешь правила). — процедил егерь, покрепче перехватив автомат. — Zuerst wirfst du die Waffe weg, dann gehst du selbst hin und bindest deinen Rotzlöffel los. Und wenn dein Köter sich einmischt, jage ich ihm eine Kugel in den Kopf. (Сначала ты бросаешь оружие, потом сам пойдешь и отвяжешь своего сопляка. И если твоя шавка сунется — я всажу в неё пулю).

Я чуть крепче вжал приклад в плечо. Палец мягко лег на спусковой крючок. Никто из нас двоих не собирался уступать.

Я читал его по глазам. Этот ублюдок был ослеплен местью и садистским азартом. Конечно, черта с два он собирался отпускать Акима. Это была классическая, грязная ловушка. Стоит мне опустить ствол, подойти к дереву и дать мальчишке надежду на спасение… стоит Акиму почувствовать себя в безопасности и сделать первый шаг навстречу свободе — и немец с наслаждением всадит ему пулю в затылок. Просто чтобы увидеть, как меня разрывает от отчаяния.

Поэтому я не сдвинулся с места. Мне нужно было тянуть время и дождаться Лизу.

Повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом дождя. Где-то совсем далеко, на горизонте, глухо и утробно громыхнул гром. Айдингер понял, что его план не сработал. Его кривая усмешка стала хищной и кровожадной.

— Willst du ihn nicht retten? Dann bringe ich ihn einfach um, (Не собираешься его спасать? Тогда я просто убью его) — прошипел немец.

Я на долю секунды скосил взгляд. Аким дергался в веревках, прижатый к стволу дерева. Мальчишка был в отчаянии. Он хмурил светлые брови, не понимая, что происходит, почему я медлю и не спасаю его. Встретившись с ним взглядом, я едва заметно, одними глазами, кивнул: «Всё в порядке. Я знаю, что делаю».

Аким замер и всё понял. Он умный мальчик и точно знал, что просто так я его не брошу. Сцепив зубы, Аким так же едва заметно кивнул в ответ, его лицо стало не по-детски серьезным. Он перестал паниковать и начал медленно, без резких движений, выкручивать кисти, пытаясь высвободиться. Но намокшая веревка сидела слишком плотно.

Айдингер начинал терять терпение. Его челюсти сжались от злости. Разумеется, он тоже прекрасно понимал расклад. Стоит ему хоть на миллиметр отвести ствол от моей груди и повернуться в сторону Акима для выстрела, как я выстрелю первым. Я просто не дам ему этого сделать.

Это была патовая ситуация — прицел на прицеле. Выстрелит один и второй нажмет на спуск на голых рефлексах, и мы оба ляжем здесь. Стоило кому-то из нас расслабиться хоть на секунду, и он будет убит.

Нервы немца и без того были на пределе. Боль от кровоточащей раны брала свое, а ярость от того, что я не ведусь на его игру, постепенно застилала его разум. Дождь начал становиться настойчивее, капли уже отчетливо и тяжело били по листве, а небо над нами снова прорезал раскат грома — на этот раз громче и ближе.