Мы продолжили путь, слегка сбавив шаг: старались идти тихо и не хрустеть сушняком. Местной полицейской шушеры никто не боялся, однако лезть напролом — глупо. Сперва скрытый подход и разведка обстановки.

Перебрались через овраг, вылезли на окраину Денисовки и залегли в густом кустарнике. Деревня, казалось, вымерла. Конечно, местные уже знали о том, что каратели спалили Малевичи и прекрасно слышали бой у тракта. Сложно было не услышать.

Но сейчас их сковал страх неопределённости, потому что они не имели понятия, кто именно победил и кто может нагрянуть к ним в любой миг. Люди затаились. Улицы опустели, двери хат были наглухо заперты. Над дворами висела застывшая в напряжении тишина — Денисовка в страхе затаила дыхание, ожидая худшего.

Мы подобрались к дому Глаши. У соседнего двора маячила женская фигура: тётка, достававшая воду из колодца. Она схватила ведро и, заметив наши затаившиеся фигуры, внезапно замерла и испуганно обернулась на соседний дом. Но явно сразу смекнула, что мы свои. Глаза у женщины расширились от понимания. Она поспешно отвела взгляд и, сделав вид, что не заметила нас, резко дёрнула ведро — вода из него хлынула на землю — и она метнулась в хату, запершись внутри на засов.

Я кивнул Лизе на сложенную у забора поленницу:

— Займи там позицию. Держи улицу. Если что — подавай сигнал.

Она молча скользнула за дрова, сливаясь с местностью.

— Мартын, Янык — страхуете у калитки. Роза идет со мной, — едва слышно выдохнул я.

Мы короткими перебежками преодолели двор. Добрались до входа, я осторожно толкнул створку. Тяжелая дверь сеней поддалась с тихим скрипом.

В избе царил густой полумрак. Все ставни наглухо закрыты, люди до одури боялись привлечь к себе внимание. На секунду показалось, что дом вообще пуст.

— Глафира, — негромко позвал я.

Где-то в глубине дома, в другой комнате, тихо скрипнула половица.

— Свои, — повторил я, шагнув вперед.

Первым делом я заметил странный холм на печи. Видимо Глаша наспех закидала немощную свекровь каким-то старым тулупом и тряпьем, чтобы не бросалась в глаза. Следом из полумрака появилась сама Глаша, прижимая пустой закопченный казанок к переднику.

Увидев нас, она побледнела так, что казалось, сейчас рухнет замертво. В её глазах плескался неподдельный ужас. Она сразу узнала меня.

— Матер Божыя… — чугунок выскользнул из её ослабевших пальцев, но я успел подхватить его у самого пола, не дав поднять грохот.

— А дети где? — тихо спросил я.

— У погребе, — испуганно выдохнула она, кивнув на доски пола, и попятилась, закрывая рот дрожащими руками. — Ты… ты ж клявся… Ты ж абяцал, что духу твоего не будет… Губишь же нас, ой губишь! Каратели ж на подходе! А коли прознають…

— Цыц! — резко оборвал её я. — Не прознают. Мы их ещё на подходе перебили, отбили мы вас. Неважно это уже. Главное, что скоро другие придут, так что мы вас спасать пришли, нужно уходить.

В подтверждение моих слов Роза вышла вперёд и решительно кивнула:

— Доставайте детей из погреба, женщина. Нужно скорее уходить.

Глаша вдруг осеклась, лицо её исказила гримаса сомнений вперемежку с болезненной надежды, и она, подавшись вперед, схватила меня за рукав:

— А Ниначка? Ниначка моя как? Живая, кровиночка?

— Живая она, Глаша. Всё в порядке, — я накрыл её дрожащую ладонь своей. — Скоро увидитесь.

Слезы хлынули из её глаз, она судорожно закивала, но страх никуда не ушел.

— Радость-то какая… Але ж вы навошта пришли? У нас же тут вон что робицца! Как стрелянина на тракте стихла, дык люди как подурели, попряталися. Все ж разумеют — немцы придут наспалить!

До неё явно не доходило, что именно произошло. Паника глушила разум. Я крепко взял её за плечи, заставляя посмотреть на меня:

— Это мы с ними вступили в бой, — медленно и четко повторил я. — Мы их там всех до единого перебили. Поэтому мы и пришли. Забираем вас. Всю деревню уводим в лес, — я говорил быстро, глядя ей прямо в глаза, чтобы мои слова пробились сквозь её панику. — Что с полицаями? Много их осталось?

Глаша нервно оглянулась на окно, будто боясь, что нас подслушивают.

— Яки там! Кто помоложе ды разумней, сразу на подводы и у Жлобин побегли. А гэтыя… Сенька Кривой с Пятром во управе заперлись. Горелку жрут от страха, аж на улицу чуть. Пятро всё кричал, что в лес трэба бегчи, а Сенька раве, что никуда не пойдет, немцев дождется.

Отлично. То, что нам нужно.

— Слушай меня внимательно, Глаша, — я говорил твердо, не терпящим возражений тоном. — Времени у нас в обрез. Полчаса на сборы. Берите только то, что на себе унесете. Инструмент, семена, теплую одежду. Что-то из еды. Остальное бросайте. Пробегись по соседям объявляй эвакуацию скажи что каратель скоро будут здесь нужно уходить срочно

— А свекарка ж як? — Глаша в отчаянии посмотрела на печь. — Яна ж неходячая зусим! Куды ж ёй у лес, смилуйся!

— Не бросим, не бросим мы твою свекровь, — твердо сказал я. — Вытащим. Народу у нас хватит, сделаем волокуши, не переживай. Собирай детей, Глаша, — я отстранился, готовясь к выходу. — Твоя задача — только ближних соседей оповестить. По всей деревне бегать не надо. А если откажутся, то уходи сама, не жди. За свекровь не бойся, мы ее заберём.

Она жадно ловила каждое мое слово, я же продолжил:

— Выходите все через овраг, к дороге. Как увидите подбитый грузовик — не бойтесь, немцев там нет. Ступайте за него, в лес, там вас наши встретят. Они скажут, что дальше делать. А мы пока пойдем по остальным дворам людей поднимать. И скажи соседям, если кого увидишь: кто останется — сгорит вместе с хатами. Мы деревню будем минировать.

Она перекрестилась дрожащей рукой, утирая слезы, и бросилась к погребу детей доставать. Паника окончательно сменилась лихорадочной решимостью.

Я кивнул Розе, мол, оставайся здесь, проследи, и вышел в сени.

— Янык, — негромко позвал я. — Там в хате женщина неходячая. Нужны волокуши, придумайте тут с Розой что-нибудь, надо её вытащить.

Янык с пониманием кивнул и поспешил в хату. Поймав взгляды Лизы и Мартына, я коротко кивнул им в сторону деревенской управы. Пора было нанести визит полицаям.

До управы мы добирались огородами, пригибаясь за гнилыми плетнями и густыми зарослями крапивы.

Управа размещалась в бывшей конторе колхоза — крепком пятистенке в самом центре. Над крыльцом криво висела фанерка с намалеванным орлом, а на окнах, поверх выбитых стекол, крест-накрест были прибиты доски.

Я жестом приказал Лизе остаться за углом, контролировать улицу. Мы с Мартыном прижались к бревенчатой стене под самым окном. Изнутри доносилась пьяная, надрывная ругань.

— … шкуру с нас спустят, Сенька! На ремни порежут! — истерично, срываясь на визг, голосил кто-то. Судя по всему, Петро. — Слышал, как бахнуло, а как палили⁈ Это ж как есть партизаны! Коли они немцев побили, сейчас сюда припрутся! Уходить надо в лес, пока не поздно!

— Сиди, гнида! — рявкнул второй голос, хриплый и пьяный. — Куда в лес? Там тебя эти самые партизаны первого на вилы поднимут! А тут герр комендант придет, мы скажем — держали оборону! Не то что остальные, которые в Жлобин сбежали. Он тогда оценит! Марок отсыплет, шнапсу настоящего выдаст, а то и бронзовую медаль с мечами на грудь повесит за верность. Наливай, говорю!

Звякнуло стекло.

Я кивнул Мартыну на дверь. Времени слушать этот бред у нас не было.

Удар сапогом вынес хлипкую щеколду. Дверь с грохотом отлетела к стене, и мы влетели в прокуренную комнату.

В нос сразу ударила тошнотворная вонь сивухи, пота и дешевой махорки. За заваленным бумагами столом сидели двое. Тот, что помоложе, Петро, дернулся к стоящей в углу винтовке. Он даже успел схватить её за ствол, но Мартын оказался быстрее. В два шага пересек комнату и с размаху впечатал приклад своего карабина прямо в челюсть полицаю. Петро отлетел к стене и сполз на грязный пол, пуская изо рта кровавые пузыри. Он слабо попытался схватиться за разбитое лицо, но сознание покинуло его: полицай резко закатил глаза и обмяк.