Полицай на долю секунду замешкался, озираясь, и этого мне хватило. В два прыжка я оказался рядом и с ходу вогнал нож ему в горло. Он выронил обрез и завалился на бок.

Остался только последний — тот, что дремал у самовара. Теперь он ползал в грязи на пузе, воя, матерясь и пытаясь уползти к лесу, но Мартын в два шага настиг его и резко наступил сапогом на спину, пригвоздив к земле.

Я мигом оказался рядом, вытер лезвие о сукно убитого и резким рывком перевернул уцелевшего на спину. Присев на корточки, я заглянул в его перекошенное от ужаса лицо и жестко приставил нож ему к горлу.

— А ну, признавайся, сука, — тихо, но так, чтобы полицая проняло до костей, произнес я. — Сколько техники идет из Малевичей? Говори.

Перепуганный полицай затрясся мелкой дрожью.

— Не убивайте! Братцы, не губите! — заскулил он, срываясь на жалкий, давящийся плач. — Я всё скажу! Всё как есть выложу! Мы же свои, одной крови, меня староста силой записал, я ни в кого не стрелял! Никого не убивал!

— Не убивал? — нехорошо усмехнулся я. — А кто в Малевичах людей сжег живьем?

— Я… я не жег! — истошно завизжал он. — Я только делал вид, что факел держу, клянусь, я в сторону кинул! Я никого…

— Ты не ответил на мой вопрос, — холодным тоном перебил я. Ухватив его за волосы, я резко запрокинул ему голову назад и с силой вдавил лезвие прямо в кадык. — Сколько идет техники? Сколько людей?

Полицай захлебнулся воздухом пополам с плачем и затараторил, глотая слова:

— Три грузовика! «Опели» тентованные, полные под завязку! В каждом рыл по тридцать, не меньше! С ними броневик… «Ганомаг», с пулеметом на кабине, там немцы сидят, зондеркоманда! А впереди два мотоцикла с люльками, дозорные! Они деревню в кольцо брать будут, всех подряд жечь едут! Подчистую деревню сожгут! Всё сказал, братцы, Христом Богом молю…

Едва он закончил и жалко всхлипнул, заглядывая мне в глаза с надеждой на пощаду, я без замаха, одним резким движением полоснул ножом по его натянутому горлу.

Всё было кончено за какие-то секунды. Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь нашим сиплым дыханием и тревожным всхрапыванием привязанной к телеге лошади. Я тщательно вытер окровавленный нож о штанину убитого и поднялся на ноги. Мартын шумно дышал, невидящим взглядом уставившись на дорогу, его бил крупный озноб от адреналинового отходняка.

Шептаться было уже некогда, счет шел на секунды, таиться больше не имело смысла. Я повернулся в сторону сосен, до которых было метров пятьдесят.

— Янык! Гоша! — в полный голос крикнул я. — А ну, слезайте, живо! Сюда!

Вдалеке торопливо зашуршала хвоя, захрустели ветки — пацаны проворно спустились на землю и со всех ног рванули к нам. Тем временем из соседних кустов бесшумно выскользнули Роза и Шпак.

Как только запыхавшиеся мальчишки подбежали, я ухватил Гошу за плечо:

— Значит так, Гоша. Сейчас со всех ног дуешь к Акиму. Передашь ему: мы принимаем бой, пусть поднимают отряд и выдвигаются на подступы к Денисовке. Елизавете скажи — пусть действует, она всё знает! Сюда не возвращаться, уходишь вместе с ними. Понял? Давай, мухой!

Гоша серьезно кивнул, осознав важность поручения, резко развернулся и со всех ног бросился в чащу, мгновенно скрывшись среди деревьев.

— Не мнитесь! — прикрикнул я, приводя всех в чувство. — Дозор вот-вот покажется, у нас от силы пара минут. К телеге, все вместе! Всё, что в телеге, прячем, не оставлять же это богатство фашистам! Лошадь распрячь и увести в чащу, а саму телегу с жмурами бросаем прямо поперек колеи — пусть немцы об нее тормозят!

Мы всем скопом кинулись к повозке, сдернув пропитанное кровью тряпье. Работа шустро закипела. Взгляд сразу выхватил то, что выдало полицаев предательским звоном: целая россыпь добротных алюминиевых мисок, кружек и ложек. Награбили у деревенских. Для лагеря, где половине отряда приходилось хлебать варево из немецких касок да общих казанков — бесценная добыча. Таскать это добро на себе и тарахтеть в бою — верное самоубийство, поэтому мы сразу начали сносить всё в ближайший овраг, чтобы устроить схрон. Туда же полетел тяжелый пузатый самовар, несколько рулонов сукна на одежку и крепкие хромовые сапоги.

Но главное сокровище обнаружилось на самом дне телеги.

— Соль! — благоговейно выдохнул Мартын, ухватив увесистый холщовый мешок.

Рядом нашелся еще и пудовый мешок с мукой, плотно завязанная торбочка с пшеном, несколько тяжелых глиняных крынок, залитых воском — внутри оказалось домашнее топленое масло. А на самом дне обнаружилась жестяная банка, доверху набитая колотым сахаром-рафинадом. В моем изголодавшемся отряде уже давно забыли, как выглядят такие деликатесы.

Разбрасываться таким богатством, разумеется, было преступлением. Обдирая руки в кровь, мы волоком оттаскивали всё это в густые, плотные заросли колючего шиповника. Сбрасывали в глубокую яму в овраге, наскоро закидывая ветками, валежником и прошлогодней листвой, чтобы надежно схоронить до нашего возвращения. Янык тем временем ловко распряг всхрапывающую лошадь и увел ее вглубь леса, привязав к дереву подальше от дороги.

Только мы успели замаскировать схрон, как сквозь клочья сырого тумана пробился тусклый, мертвенно-желтый свет фар. Лес наполнился нарастающим, тяжелым гулом моторов.

Счет пошел на секунды. Мелкая дрожь земли от приближающейся техники уже отчетливо ощущалась под ногами.

— В кусты, занимаем позиции, — зашипел я, толкая пацанов к густым зарослям лещины чуть правее по склону. — Винтовки пока не трогать! Начнете палить раньше времени — только выдадите нас, да и толку от пуль против колонны мало. Готовьте гранаты.

План был отчаянным. Телега и трупы перегородили дорогу, дозор вынужден будет остановиться. В голове на миг мелькнула безумная мысль — захватить мотоциклы. Но я тут же отбросил этот бред: куда мы на них денемся по лесу? Как от погони уйдем? Только верной мишенью станем. Наша главная задача сейчас — задержать их, пустить кровь авангарду и застопорить движение. А заодно — пожечь как можно больше техники и положить побольше немцев, чтобы дальше им, сукам, пришлось топать пешком с ранеными. Нужно дать основному отряду время спокойно дойти до Денисовки и занять позиции. И главное — пусть фрицы думают, что нарвались на мелкую шайку лесных разбойников, случайно перекрывших дорогу. Тогда к Денисовке они подойдут уверенными, что путь уже расчищен, и не будут ждать настоящей засады.

— Как только дозорные станут у телеги, мы с Мартыном бьем по ним, — прошептал я, разгибая усики чеки на «лимонке». — Технику не жалеть! Рвите в клочья, нам нужно закупорить им дорогу горящим железом, чтобы грузовики не прошли! Слушайте, бойцы: если тентованные уже подтянутся, кидаете свои гранаты прямо в кузова. И сразу отходим! Роза, забираешь пацанов и лошадь. Втроем верхом не усядетесь, так что грузите на нее лишнее, берите в поводу и уходите первыми. Сначала рвите вглубь чащи, уводите их за собой, а как оторветесь — меняйте направление и уходите к Денисовке. Фрицы всем скопом в лес за нами не сунутся, у них главная задача — колонну провести до Денисовки. Максимум — выделят группу преследования, но мы их сбросим с хвоста. Мы с Мартыном бьем последними, прикрываем ваш отход и отходим следом. Растворяемся в лесу!

Ребята синхронно закивали. В их лихорадочно блестящих глазах читалось разное: у одних плескались отчаяние и страх, у других, наоборот, горела жесткая, решительная готовность. Они замерли, прижались к земле. Роза рядом сжимала карабин, ее лицо в сером предрассветном свете напряженно застыло, взгляд немигающий на дорогу.

— Мартын, — я повернулся к нему. — Ждем до последнего. Как только спешатся, чтобы проверить трупы, — бьем. Отмашка по моему сигналу.

Мартын задумчиво кивнул, уже не столько мне, сколько самому себе, крепко сжимая в руке РГД-33.

Я поднял сжатый кулак вверх, застыв в ожидании.

И в этот же миг из тумана вынырнули они. Сначала два тяжелых мотоцикла с колясками, их фары резали темноту желтыми полосами. За ними, метрах в десяти, полз длинный тентованный «Опель Блиц», за ним — еще один.