Когда я и Хокон вошли зал, перед нами возникло дивное видение — наши речные нимфы шли нам навстречу, осторожно толкая перед собой повозку, в которой сидело двое славных малышей и котята. — «Канареечка!» — «Персик!» — воскликнули я и Хокон одновременно. Я так растерялся, что не сразу понял, что «Персик» и есть моя жена… Эвелин, моя жена — Эвелин.

Удивительное чувство собственника охватило меня, мне захотелось остаться наедине с этой молодой женщиной, глядя на нее, я испытал страстное, непреодолимое желание.

Она улыбалась мне и я был счастлив.

И тут я совсем не понял, почему Эвелин вдруг резко помрачнела, улыбка сошла с её губ, розовые щёчки побледнели, сказала эту сухую речь и собралась уходить. “Хорошо хоть я успел обнять своих детей. У меня дети, они восхитительны! Лиам такой умный и важный, а Оливия просто удивительная! Ладно, я дома, разрешу все трудности, выясню все тайны.”

Роб и Дональд всё говорили, и говорили мне, а я сидел и мечтал о Эвелин. Как вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги, и та распахнулась так резко, что солнечный свет дрогнул на стекле. Лорд Хокон вернулся — лицо его было мрачнее тучи, а в глазах горел сдерживаемый гнев.

— Йенн, — бросил он, не утруждая себя поклоном, — олень ты безрогий, ты что натворил!

Я обернулся к нему, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне уже напрягся.

— Что случилось? Говори, Хокон. Ты не из тех, кто ходит вокруг да около. И почему я олень, да ещё и безрогий.

Он шагнул ближе, так что свет из окна лег резкой полосой на его лицо.

— Ты бы поосторожнее выбирал слова, — сказал он резко. — Надо думать, кому и что ляпаешь. А безрогий, потому, что жена у тебя святая женщина и истинная леди.

Лорд Хокон.

Я, перекусив наспех и с тем особым нетерпением, какое охватывает человека, внезапно нашедшего цель, достойную всех его мыслей, оставил лорда Йенна в кабинете, сославшись на желание осмотреть замок и его окрестности. Йенн лишь рассеянно кивнул — мысли его были слишком заняты иным.

Я же, едва выйдя в коридор, стал расспрашивать встречных служанок о Саре. Девушки переглядывались, улыбались и, наконец, одна из них, понизив голос, указала путь:

— В крыле у старой башни, милорд. Там, где лаборатория леди Эвелин. Они нынче часто там вместе — что-то варят, считают, чертят… дивные у них занятия.

Слово лаборатория не удивило меня. В моем родовом замке подобные помещения были не редкостью: старые алхимические комнаты, аптекарские покои, залы для опытов и расчётов. Я знал, что за внешней странностью подобных занятий нередко скрывается ум и дальновидность.

Каменный коридор стал уже, свет тусклее. Воздух здесь пах не дымом очага, а травами, горячим воском и чем-то терпким, незнакомым. Я увидел нужную дверь — тяжёлую, дубовую, с коваными петлями, поднял руку, намереваясь постучать… и замер.

Дверь была приоткрыта.

Щель была узкой — не более толщины пальца, — но голоса изнутри доносился ясно. Сквозь щель я увидел леди Эвелин, склонившуюся над тиглем, и Сару, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось еще более одухотворенным. Я не собирался подслушивать. Клянусь честью, не собирался. Но имя мое прозвучало — и ноги будто вросли в каменный пол.

Я узнал голоса сразу.

— Так, так, так… — протянула Эвелин, отрывая взгляд от разложенных на столе листов и внимательно глядя на Сару. — Что это с тобой сегодня, дорогая? Ты словно солнцем опалённая. Щёки горят, глаза блестят… Сара, ты ведь что-то от меня скрываешь.

Сара вздрогнула, будто её застали врасплох, и тут же опустила глаза.

— Я… нет, Лин… то есть… — она запнулась, окончательно покраснев.

Эвелин улыбнулась — не строго, улыбка Эвелин…, в ней сквозило то светлое лукавство, что выдает женщину, чья интуиция уже опередила любые признания.

— Давай без «нет». Я слишком хорошо тебя знаю. Рассказывай. Немедленно.

Сара нерешительно подошла ближе, сцепила пальцы, словно ища в них опору.

— Это было… в саду, — начала она тихо. — Я собрала ромашку и лаванду … и там… там… лорд Хокон.

Эвелин приподняла бровь, но не перебила.

— Он… он подошёл сам. Сначала просто спросил, как растут деревья, — Сара слабо усмехнулась. — А потом вдруг сказал, что никогда не видел, чтобы сад выглядел так… живо. Сказал, что здесь всё дышит.

— И? — мягко подтолкнула Эвелин.

— А потом он посмотрел на меня так, будто… будто я тоже часть этого сада, — слова давались Саре с трудом. — Я растерялась. Он говорил вежливо, сказал, что рад знакомству. И… начал говорить, что я ему нравлюсь, что красивее меня нет… так красиво говорил… — она замолчала, собираясь с духом, — и что хотел бы поговорить со мной ещё.

«…там был лорд Хокон…»

Так вот как это звучит — моё имя в её устах, подумал я с неожиданным теплом в груди.

Я слушал, затаив дыхание, и с каждым словом во мне росло странное чувство — не тщеславие, нет. Скорее удивление. Я привык, что обо мне говорят иначе: как о наследнике, как о владельце земель, как о человеке с холодным взглядом и твёрдой рукой. А здесь — я вдруг оказался всего лишь мужчиной. Я пришёл поговорить. А остался слушать и подсматривать.

— А что же ты? — настойчиво продолжила спрашивать Эвелин.

— А я? Я говорю, не для вас мама ягодку растила и что я себя не на помойке нашла, чтоб ему верить. Вот!

— Сара, ты что, так и сказала, не может быть, — неуверенно спросила Эвелин.

— Лин, но ты же сама говоришь всегда: скажи кто твой друг и я скажу кто ты. И я ему всё высказала, и про то где они и с кем отдыхали, вместо того чтобы ехать сразу домой. И про потаскушку Айрен, и чтоб ко мне не лез, и что розу нельзя рвать…. Вообщем всё ему высказала, вот!

— Так, давай по порядку. Лорд Хокон — сын лорда Эрика и племянник лорда Торберна. Так, Сара?

— Так. Но Лин…

— Сара, более благородных, честных и верных мужчин мы немного видели. Лорд Хокон один из них. Понимаешь?

— Ой, Лин, я не подумала, я так за тебя разозлилась, а тут он такой… Канареечка, и всё такое…, но я и выдала. А ты думаешь, что он… хороший? — Сара робко поинтересовалась у подруги.

— Надеюсь, что он достойный. А то ты там про канареечку говоришь и что за история с розой.

— Да понимаешь, он меня канареечкой называет, наверное имя не знает, а почему я канареечка — не знаю. А роза — он мне, представляешь, твою розу сорвал и подарить хотел.

— Я вижу, что и подарил, ведь это она у тебя сейчас.

— И ничего не подарил, я отказалась, а потом сама забрала, ну… на наше мыло, так ему и сказала.

— Сара… — Но больше Эвелин не могла сказать ни одного слова, она смеялась и не могла остановиться. — На… на… ох… мыло, Сара, всё, я не могу больше смеяться. Ты мне скажи, а вообще-то тебе Хокон понравился? Сара, ты краснеешь? Ты покраснела!

Эвелин.

Мы вошли в зал под торжественный рокот барабанов и зов рогов. Разговоры смолкли мгновенно, будто их перерезали ножом. Я кожей чувствовала это — десятки взглядов: оценивающих, завистливых, полных недоверия. Сапфиры на моей шее обжигали холодом, но ладонь Йенна, сжимавшая мои пальцы, была тёплой и уверенной.

Он вёл меня неторопливо, почти церемонно. Словно нарочно давал им время рассмотреть и запомнить меня рядом с собой.

Слишком много глаз…

И слишком много разных мыслей прячется за ними.

Мы поднялись к высокому столу. Йенн помог мне сесть, и я успела заметить, как переглянулись несколько дам в толпе. Чьи-то улыбки казались чересчур любезными. Чьи-то — ледяными.

— Это она?

— Та самая?

— Слишком… юная для такой чести.

Шёпот скользил по залу, точно ядовитые змеи в траве.

Йенн поднялся со своего места прежде, чем слуги успели подать первое блюдо.

— Друзья и союзники, — его голос звучал спокойно, но в нём отчётливо звенела сталь. — Я благодарю вас за этот приём.