Осень уже окончательно вступила в свои права. Дорога вилась меж холмов, поросших поблёкшим вереском, и редких рощ, где листва, тронутая золотом и багрянцем, ещё цеплялась за ветви, но при каждом порыве ветра срывалась и медленно кружила в холодном воздухе. С моря доносило сыростью и солью; тяжёлые свинцовые волны с глухим рокотом обрушивались на каменистый берег, точно вторя невысказанным думам странников. Небо висело низко, затянутое серой дымкой, и лишь редкие, скупые лучи света скользили по земле, придавая окрестностям суровую, почти торжественную красоту.

— Леди, обитель* уже близко, — промолвил тэн** отряда, пришпорив коня и поравнявшись с повозкой.

— Коль так, не станем медлить и делать привал. Вперёд, с Богом в сердце! — ответила Элис ровным, лишённым сомнения голосом.

Рядом с нею, укутавшись в тяжёлый шерстяной плащ, притаилась служанка Джейн. Она тревожно поглядывала то на свою госпожу, то на тёмную, грозную линию моря, чьи воды скрывали неведомые тайны.

— Миледи… — робко начала она, — поговаривают, в этих краях молитвы страждущих достигают небес с особой быстротой.

Элис на мгновение повернула к ней лик, исполненный печального спокойствия.

— Душу, готовую говорить правду, Джейн, — отозвалась она, — Господь услышит в любом месте. Но здесь… — она на миг устремила взор в морскую даль, — здесь, быть может, бременю моему будет легче соскользнуть с плеч.

Копыта коней глухо отбивали такт по каменистой тропе, ведущей к Киркеби-Бекок. Ветер с Ирландского моря приносил терпкий запах соли и мокрого торфа. Вскоре впереди, на самом краю земли, показалась святая обитель.

Небольшая каменная церковь гордо возвышалась над берегом, словно седой часовой, веками противостоящий свирепым штормам и самому времени. Её темные стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, были просты и суровы, но в этой первозданной простоте чувствовалась древняя, незыблемая сила. Вокруг раскинулось скромное поселение — жилища свободных общинников и приюты для паломников, пришедших поклониться святыне. Люди, закутанные в тёмные плащи, неспешно двигались между хижинами, и над всем этим прибрежным миром витал дух смирения и тихой надежды.

То было одно из самых почитаемых мест западного побережья. Здесь, под спудом древних камней, хранилась великая реликвия — браслет святой Беги. И клятва, принесённая на сем священном предмете, считалась в народе нерушимой и имела в глазах закона силу большую, чем слово любого земного владыки.

— Святая Бега… — вполголоса промолвила Джейн, осенив себя крестным знамением. — Поговаривают, она была дочерью ирландских королей?

— Истинно так, — отозвалась леди Элис, не отрывая взора от суровых стен храма. — Предание гласит, что в седьмом столетии от Рождества Христова она бежала из-под венца с язычником-викингом и обрела спасение здесь, на этом неприютном берегу. Отрекшись от мирской суеты, она основала келью, предпочтя изгнание и свободу постылому браку с неверным.

Ветер меж тем окреп, неистово терзая края тяжёлых дорожных плащей. Свинцовые волны с глухим рокотом разбивались о прибрежные скалы, а над церковным шпилем, тревожно крича, пронеслась стая морских птиц.

Повозка замедлила свой бег. Малый отряд под предводительством хмурого тэна замер у невысокой каменной ограды, сложенной из вековых валунов.

— Мы достигли цели, миледи, — провозгласил воитель.

Леди Элис, окутанная складками своего плаща, ответила лишь едва заметным кивком. Ей не надобно было ни пышных встреч, ни льстивых речей — лишь то благословенное безмолвие, коего тщетно было искать при блестящем дворе короля Эдуарда. Она взирала на обитель, на седое море за её пределами и на туманный небосвод, в коем не было ясности, но чудилась вечная глубина. Казалось, в этом суровом краю её чаяло не ласковое утешение, но горькая и целительная правда.

Тяжёлая дубовая дверь храма отворилась с протяжным скрипом. Навстречу гостье вышла аббатиса Эдигифу. Её серое одеяние, казалось, было соткано из самого прибрежного тумана, однако связка ключей на кожаном поясе позвякивала властно и чинно. Она не склонилась в подобострастном поклоне, лишь приложила десницу к сердцу, признавая в знатной гостье равную себе по высокому происхождению.

— Мир дому сему и вам, госпожа, — голос настоятельницы был спокоен, точно гладь лесного озера в безветренный час. — Мы ждали вашего приезда. Здесь, под сенью святой Беги, яростный шум мира наконец умолкает.

Повелительным жестом она пригласила леди следовать за собою. Тэн и его ратники остались во дворе — во внутренние покои сестер мужчинам входа не было по уставу.

Они миновали узкий сводчатый переход, пропитанный ароматами ладана и сушёных целебных трав, и вступили в отдельное крыло обители. Келья, предназначенная для знатных паломниц, мало походила на убогую монашескую конуру: пол был устлан свежим, пахучим тростником, а на дубовом столе поблёскивал медный кувшин с ключевой водой. Узкое окно, подобное бойнице, открывало вид на бушующую пучину, чей яростный гул превращался в этих стенах в мерный, усыпляющий шум прибоя.

Элис Этелинг.

Дни, проводимые под святыми сводами обители, протекали в неустанных трудах и благоговейной молитве. Леди Элис встретили здесь с тем радушием и тихим достоинством, кои обретаются лишь в приютах, где мирская суета давно уступила престол служению Всевышнему. Утро неизменно возвещалось мерным колокольным звоном, призывающим сестер к заутрене; прохладный, напоённый ладаном воздух каменного храма пробуждал в душе ясность помыслов. Трапеза была сурова и проста — ломоть хлеба, ключевая вода да скудная похлёбка, — однако после долгих часов смиренного труда сия пища казалась слаще королевских яств.

Обитель жила своей сокровенной, но деятельной жизнью. Сюда нескончаемым потоком стекались паломники из самых дальних пределов: одни несли младенцев к святой купели, иные — возлагали десницы на священный браслет, скрепляя нерушимые клятвы и договоры, третьи же молили об убежище от превратностей судьбы и людской несправедливости. И в этом водовороте чужих бед и упований Элис вновь обрела почти забытое, но столь драгоценное чувство — сознание собственной нужности миру.

В один из пасмурных дней пред вратами монастыря появилась молодая женщина. Красота её была необычайна, однако лик, бледный, точно изваянный из мрамора, хранил печать глубокой тревоги. Она вздрагивала от малейшего шороха и беспрестанно озиралась, подобно преследуемой лани, почуявшей близость охотничьих псов.

По завершении утреннего правила к Элис приблизилась настоятельница.

— Благородная леди, — промолвила мать аббатиса, увлекая её в тихую сень монастырского дворика, — я пришла к вам с покорной просьбой.

— Я вся во внимании, достопочтенная матушка, — смиренно отозвалась Элис, готовая внять её словам.

— Вчера под сенью нашей святой обители взыскала убежища леди Мильдрит, кою в народе именуют не иначе как «Мерсийской розой», — начала настоятельница, и голос её обрёл суровую твёрдость. — По пятам за ней следует Свен Годвинсон*… Видно, мало сему нечестивцу было того позора, коим он покрыл себя, похитив и целый год удерживая в неволе аббатису Эдгиву Леоминстерскую**, дабы принудить её к беззаконному браку. Лишь десница Церкви и державное заступничество государя нашего Эдуарда вырвали несчастную из его когтей… И ныне сей хищник избрал новой жертвой сию деву. Она была нареченной невестой Беорна Эстридсена***, злодейски умерщвлённого этим летом… Став нидингом, Свен окончательно отринул честь и совесть.

Мать Эдигифа на мгновение умолкла, точно собирая в кулак остатки своего мужества.

— Мы даровали ей приют под защитой креста… однако же… — Она не договорила, и в этом молчании почудилась тень грядущей грозы.

Элис встретила её взор прямым и ясным взглядом, в котором более не было места прежнему смятению.

— Я внимаю вам, достопочтенная матушка. Какого деяния вы ожидаете от меня? Говорите без утайки.