— Я намерена направить послание государю, вашему высокому дяде, — продолжала аббатиса, и тон её стал вкрадчивым. — Я молю вас присоединить к моим строкам и ваше веское слово. Обители надобен щит против беззакония. — Она понизила голос до шёпота: — И ещё… ваш супруг. Нам ведомо, что он верный вассал короля. Однако же поговаривают, что могущественный эрл Годвин — отец сего притеснителя — весьма благоволит лорду Джеймсу. Кое-кто в своих суждениях дерзает называть их союзниками…

Слова настоятельницы повисли в неподвижном воздухе, точно обнажённый клинок. Элис опустила взор, и мысли её в этот миг были прозрачны и холодны. Здесь, в тишине монастырских стен, всё представлялось в истинном свете: добро и зло не рядились в пышные одежды придворного притворства. Там, в замке, она влачила дни в тени чужой страсти; здесь же перед ней восстала чужая беда, взывающая не к слезам, а к решительному действию.

Когда она вновь подняла голову, в её очах светилась спокойная уверенность принцессы королевской крови.

— Нет, лорд Джеймс не связан союзом с Годвином против правды. Сердце его предано королю Эдуарду. Суть их отношений кроется в ином, — произнесла она и, помедлив, добавила: — Два года назад на эрла Годвина было совершено вероломное нападение, и смерть уже занесла над ним свою косу, но Господу было угодно явить чудо… Мой супруг спас ему жизнь. С тех пор на старом эрле лежит неискуплённый долг жизни. Лорд Джеймс никогда не чинил ему препятствий, хотя и не разделяет его дерзких притязаний на престол.

Она тихо вздохнула, вновь обращая взор к плитам пола.

— Я уразумела вашу нужду, преподобная мать Эдигифа. Я начертаю послание и своему мужу. Пусть он напомнит Годвину о чести и долге.

Сквозь узкую бойницу окна в келью проникал скудный, рассеянный свет; за вековыми каменными стенами несмолкаемо стенало море, и этот глухой, мерный гул стихии казался таинственным эхом, сопровождавшим их сокровенный разговор.

— И ещё, — добавила аббатиса, понизив голос до доверительного шёпота, — бедное дитя пребывает в крайнем смятении духа. Умоляю вас, приклоните к ней свой взор и окружите заботой. Облегчать участь страждущих — дело, в высшей степени угодное Создателю, и я зрю, что ваше сердце не осталось безучастным к сей горькой доле.

Элис подняла глаза, в коих светилась тихая решимость, и смиренно склонила голову в знак согласия.

— Я исполню всё, что в моих силах, дабы стать ей опорой в этот грозный час.

Настоятельница одарила её кротким кивком:

Джеймс.

Душа лорда Джеймса пребывала в тяжком томлении. В глазах света он слыл безупречным супругом: неизменно учтивым, облечённым в доспехи суровой сдержанности, не позволявшим себе ни грубого слова, ни несправедливого упрека. Сердце его было отдано сыну и... Линде. «Или лишь призрачной памяти о ней?» — коварно нашёптывал ему рассудок в часы полночного бдения.

Повинуясь заведенному, почти священному для него обычаю, он вновь спускался в безмолвие родовой усыпальницы, но ныне его исповедь была иной. Он говорил об Элис — о той, чьё тихое и кроткое присутствие он долгие годы почитал за нечто само собой разумеющееся, подобно свету дня или дыханию ветра. С горечью запоздалого прозрения лорд Джеймс поверял равнодушному камню, сколь слеп он был к её неустанным трудам, как мало ценил её заботу о чести замка, о благе подданных и… о нём самом, чью угрюмую душу она столь терпеливо оберегала. Лишь теперь, когда залы поместья опустели, он осознал, сколь невыносима эта пустота.

Холодный гранит стен хранил безучастное молчание, нарушаемое лишь глухим, точно из иного мира, эхом его собственных шагов. Перед плитой Линды он замер, как делал это сотни раз прежде, но голос его, обычно твёрдый, прозвучал непривычно надломленно.

— Я говорю тебе теперь о другой, — произнёс он, не отрывая взгляда от камня. — О той, что жива… и которую я, к стыду своему, так и не сумел разглядеть.

Он провёл ладонью по лицу, точно усталый путник, внезапно осознавший, что сбился с пути в ночном тумане.

— Я не замечал её, Линда. Не ведал, какими думами она живёт, чем согрето её сердце… что свершает она ради процветания сего дома и ради людей моих… ради меня, неблагодарного.

Тишина не дала ответа.

— Я мнил, что храню верность тебе, — продолжал он глухо, и слова его падали в пустоту, точно камни в бездну. — Но не была ли это лишь верность собственной скорби, застилающей мне взор?

Тщетно пытался он воскресить в памяти улыбку жены, обращённую к нему. К стыду своему, лорд Джеймс сознавал: этот свет угас в её взоре ещё на первом году их союза, и впредь Элис дарила свою нежность лишь сыну, оставив мужу лишь безукоризненную тень почтения.

Ночи же обратились для него в истинное и суровое испытание. Храня ревностную верность бесплотной тени Линды, лорд Джеймс с железным упорством обуздывал порывы мятежной крови; он попускал себе являться на супружеское ложе лишь тогда, когда изнурённая плоть более не находила в себе сил подчиняться велениям рассудка. В последние годы Элис встречала его с тем ледяным и безмолвным смирением, которое ранит глубже любого упрёка. С невыразимой душевной мукой он воскрешал в памяти ту пылкость, с коей она отвечала его чувствам прежде — в те роковые дни, когда он сам, с ожесточением мученика, намеренно воздвигал между ними стену ледяного отчуждения.

И ныне это холодное безмолвие, порождённое его собственной волей, возвращалось к нему сторицей. Ночные часы тянулись бесконечной чередой, и благодатный покой не снисходил на его чело. Однажды, проведя долгие часы в бесплодной и изнурительной борьбе с бессонницей и погрузившись в тягостное забытье лишь в тот предрассветный час, когда тени становятся прозрачны, он узрел сон...

«Ему грезилась Линда.

В этом призрачном видении она предстала пред ним именно такой, какой запечатлела его память в те краткие, благословенные дни их весны: пленительно юной, исполненной жизни и того неземного очарования, что не подвластно тлену. Она ступала по изумрудному лугу, где ковыль и медуница ласково колыхались под дуновением кроткого зефира, и собирала пёстрые полевые цветы в подол своего светлого, бесхитростного платья. Тяжёлые волны её волос свободно ниспадали на плечи, и шаловливый ветер перебирал каштановые пряди, точно струны незримой арфы.

Она смеялась — тихим, серебристым смехом, в коем не слышалось ни тени былой муки, ни горестного упрека. Склонив голову, она обратила взор к Джеймсу, и её фиалковые глаза сияли тем лучистым светом, что когда-то был для него единственным маяком в житейском море.

Но внезапно черты её лица преобразились. Она замерла, и в ясных очах отразилась глубокая, почти надмирная серьёзность.

— Джеймс, — промолвила она с кротостью, проникавшей в самое сердце, — духу моему здесь ведом покой… но тебе суждено довершить свой земной путь. Тебе должно жить — жить ради детей твоих и внуков, коим ты опора и щит.

Он рванулся к ней, охваченный отчаянным страхом, что это дивное видение вот-вот рассеется, точно утренний туман.

— Лин… — сорвалось с его уст надломленным стоном.

Она едва заметно покачала головой, и это движение было исполнено печальной нежности.

— Я не оставлю заботой нашу малютку… она вернётся к тебе под твой кров. Отпусти же меня, Джеймс… позволь себе вновь обрести счастье под этим небом.

Голос её затихал, но в нём звучала та непреложная уверенность, пред коей смиряется всякое сомнение. Ветер внезапно окреп, рванул подол её платья, и охапка цветов, собранная ею, рассыпалась по траве дождём из лепестков.

И в тот же миг видение померкло, оставив его в холодной тишине предрассветного часа.»

Лорд Джеймс очнулся от сна, и впервые за долгие годы давняя боль, казавшаяся прежде неисцелимой, растаяла, словно прошлогодний снег под весенним солнцем, оставив после себя лишь непривычную, почти забытую лёгкость. Он лежал неподвижно, затаив дыхание и прислушиваясь к этому дивному обновлению своей души, точно путник, обретший долгожданный приют.