— Ты передашь их под мою руку, — продолжил Сивард. — Немедля.

Магнус усмехнулся, криво, почти дерзко, и в этой усмешке было больше безумства, чем храбрости. — Ну уж нет, — ответил он, пожав плечами. — Я слишком долго ждал этого часа. Их мать, Эвелин… — он намеренно выговорил имя медленно, смакуя каждый звук, — она придёт за ними сама. Таков мой замысел.

В шатре будто стянулся воздух. Тэны отступили на шаг: все знали этот взгляд Сиварда — взгляд человека, у которого терпение кончилось.

— Замысел? — глухо повторил он.

Сивард помрачнел окончательно. В его глазах не было ярости — только тяжёлое, каменное презрение. — Ты ошибся дверью, Маклафлин. Я честный воин, а не падальщик, что кормится детскими слезами.

Он резко обернулся к входу шатра. — Стража!

Полог откинулся, и внутрь шагнули двое хускерлов, их кольчуги тихо звякнули.

— Схватить Магнуса, — отдал приказ Сивард, и каждое слово звучало как удар молота. Он вновь посмотрел на пленника: — Никто, слышишь ты, грязный шакал, никто не смеет мне перечить. Ни враг, ни мнимый союзник.

Хускерлы заломили Магнусу руки. Тот попытался вырваться, но его дерзость быстро сменилась злобным страхом.

— Выяснить, где дети, — продолжал Сивард, не повышая голоса, — и привезти их в мой лагерь. Живыми и невредимыми.

Он сделал шаг вперёд, и Магнус невольно опустил глаза. — Если хоть волос упадёт с их голов, — медленно добавил Сивард, — ты пожалеешь, что вообще родился на этой земле.

Весть о насильственной смерти Йенна и лордов, брошенная Магнусом между делом, как приманка, задела Сиварда сильнее, чем тот ожидал. Он на миг отвёл взгляд, словно желая скрыть от всех внезапное, тяжёлое чувство — не страх и не сомнение, но глубокое, гнетущее сожаление.

Йенн Маккен… Верный пёс Макбета, да — но верный по-северному: не из подлости, а из долга. Воин, державший слово. Таких Сивард уважал, даже когда они стояли по другую сторону щита.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем гнева.

Лиам.

Телега вдруг дернулась и встала. Меня качнуло, и я сразу понял: это уже не дорога. Корзину подхватили — резко и я почувствовал под собой не тряску колёс, а живое, тёплое движение: под нами был конь. Шаги стали выше, ровнее; рядом раздавались голоса взрослых — грубые, чужие, не такие, как в нашем дворе.

Нас куда-то везут… и хотят кому-то передать, — понял я вдруг так ясно, что внутри стало холодно.

Оливка дернулась рядом и судорожно втянула воздух — она собиралась заплакать. Я быстро прикрыл ей рот пальцем.

— Потём, Оли… потём пакать, — прошептал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Слёзы катились у неё по щекам, она тихонько всхлипывала, как котёнок, но держалась — изо всех своих маленьких сил.

Мы снова остановились. Корзину сняли, понесли, потом поставили на что-то твёрдое. Крышка скрипнула.

— Ну что, цыплята, приехали, — проговорил тот самый страшный дядька.

Я приподнялся и огляделся. Это был сарай: низкий, тёмный, пахнущий сеном, и дымом. В щели между досками пробивался тусклый свет. У стены темнел очаг, в углу — что-то вроде лежанки и старое, потрёпанное кресло, за которым высилась куча грязных тряпок.

В дверь вошла женщина.

— Ох, бедняжки… — только и сказала она.

— Пегги, займись детьми, — бросил страшный дядька. — Надо их чем-то покормить, пока Магнус не приедет и не решит, что с ними делать.

Пегги засуетилась. Она не была злой — я это сразу понял. Глаза у неё были усталые и жалостливые. Она принесла кашу и молоко, погладила Оливку по голове и тяжело вздохнула.

— Не бойтесь, детки… может, всё и обойдётся. Приказ лорда есть приказ, а я — всего лишь женщина при чужой воле.

— Пегги, цыпа, иди ко мне, — пророкотал голос страшного дядьки. — Мне надо срочно пар спустить.

— Он, что чайник? Это у чайника из носика идет пар. — подумал я.

— Марк, а как же дети? Их нельзя оставлять одних, — нерешительно ответила она.

— Привяжи их к столу. Верёвкой. И никуда они не уползут.

Я увидел, как Пегги дрожащими руками схватила верёвку. Она связала наши руки между собой — не туго, чтобы не навредить — а потом обмотала конец вокруг ножки стола. Кашу и молоко поставила на пол. И ушла.

Я потянул руку — верёвка скользнула. Не плотно, — отметил я. И вдруг вспомнил дядю Роба и его слова: если руки смазать маслом — можно выскользнуть.

Я покосился на миску с кашей. Она была щедро сдобрена маслом.

Оливка ела молча, глотая слёзы. А я осторожно обмакнул пальцы, намазал запястье под верёвкой, потянул — и рука выскользнула.

— Ах, Ли… и мне, — прошептала она.

— Чичас, Оли. Вот так… клути лучку… ну воть, всё.

Мы были свободны.

Я огляделся, стараясь думать, как взрослый. Дверь — там страшный дядька. Окно — слишком высоко. Очаг… кресло… тряпки в углу.

Пока я был во власти раздумий, Оливка, не знающая сомнений, решила взять дело в свои руки. Её неуемное любопытство, вечно толкавшее её лезть в запретные места, в этот раз привело её к тенистому углу за креслом. Там, среди вороха забытых старых тряпок, она исчезла: одно неосторожное движение — и её маленькое тело внезапно кануло в пустоту, она провалилась сквозь ткань.

— Ли! — вскрикнула она.

Я бросился к ней и увидел: пустоту, она была похожа на то, что у нас в замке назвали нишей, но наши ниши были в стене, а эта в полу. Оливка стояла во весь рост — голова над полом, а тело исчезло внизу.

И тут послышались шаги у двери.

Я не стал думать. Я просто прыгнул вниз, в нишу, к Оливке, и накрыл нас тряпками.

— Оли… тихо, — прошептал я. — Игаем в плятки.

Она кивнула, но снова начала тихонько всхлипывать. Тогда я вспомнил про сухарик в кармашке. Достал его и вложил ей в руку.

— Оли, тихо. На… сухалик.

Она стала осторожно грызть, и всхлипывания стихли.

Мы лежали, затаив дыхание, в темноте, среди пыли и старой ткани. Я прижал Оливку к себе и подумал, что сейчас я должен быть не просто Лиамом.

Я должен быть тем самым мальчиком, про которого мама рассказывала сказки. Тем, кто не боится. Тем, кто ведёт сестру домой.

Йенн.

Наш отряд скакал без устали. Кони хрипло дышали, пена клочьями ложилась им на груди, а земля под копытами дрожала, будто сама боялась нашей ярости. И вдруг впереди, сквозь редкий октябрьский туман, показалась темная громада строения.

— Ускоримся, друзья! — вскрикнул Грегор. — Я вижу трактир!

Мы рванулись вперёд.

В груди у меня всё кипело. Страх за детей — острый, как нож под рёбрами. Гнев — тяжёлый, тёмный, почти сладкий. И беспокойство за Эвелин… оно было самым страшным. Она носит моего ребёнка. Такие потрясения могут сломать и крепкую женщину, а она… она уже столько вынесла.

Замок Маккена.

С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.

Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.

Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается — к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы — лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.

И всё же ожидание было тяжелее любого пути.

Она попыталась укрыться в привычном — разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.

В кабинете мужчины говорили вполголоса — негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.