В очах короля на мгновение промелькнула тень тонкого удовлетворения — предвкушение удачного хода в шахматной партии жизни.

— Я дарую этим влюблённым шанс, — изрёк он со спокойствием мудрого судии. — Однако сие милосердие будет обременено моими условиями.

Эдита смиренно склонила голову, и на устах её заиграла едва приметная улыбка.

— Ах, государь… ваша мудрость воистину превыше всяких похвал.

Король милостиво кивнул, уже погружаясь мыслями в грядущие государственные заботы.

— А теперь, Эдит, оставьте меня наедине с секретарём. Нам надлежит облечь мою волю в плоть указов.

— Как вам будет угодно, мой король.

Она присела в глубоком поклоне и бесшумно покинула покой, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый шелест шёлка. В кабинете вновь воцарилась тишина — та самая глубокая и торжественная тишина, в коей рождаются решения, предрекающие судьбы целых провинций и простых человеческих сердец.

Лорд Ричард Корвид.

Юный Ричард держал путь к родному порогу.

Минуло полгода — долгих, бесконечных месяцев, тянувшихся тоскливо, точно зимние сумерки в пустошах. За сие время отрок возмужал духом, постигая науки, коим обучают лишь в преддверии трона. Его наставляли искусству придворного обхождения, умению взвешивать каждое слово и проницательно взирать на мир... однако никакие уроки мудрецов не могли унять щемящей тоски по отчему дому.

В первые седмицы пребывания при дворе всё казалось ему чуждым и враждебным: и надменные лики сановников, и вкрадчивые голоса придворных, и суровый этикет. Окружение короля было подобно хитросплетённому клубку змей, где за ласковой улыбкой таилась угроза, а за дружеским словом — корыстный расчёт.

Лишь один человек стал для него истинным оплотом в этом вертепе интриг. Малькольм Шотландский, муж прямодушный и отважный, чуждый лукавству вельмож, сразу выделился среди прочих. Он не просто покровительствовал мальчику — он стал его наставником и защитником, научив Ричарда хранить достоинство, подобающее его крови. Отрок видел в нём живой пример воинской доблести и всеми силами стремился быть достойным своего учителя. Он впитывал каждое наставление, запоминал манеры и жесты Малькольма, и в юном сердце крепла решимость стать таким же — сильным, честным и непоколебимым перед лицом любого страха.

Пенрит Бур, Камбрия.

Зимнее утро дышало хрустальной чистотой. Тонкий слой инея, рассыпанный по двору, искрился под лучами восходящего солнца, точно россыпь мелких алмазов. Воздух был столь прозрачен, что даже суровые каменные стены замка казались светлее и мягче под этим холодным сиянием.

Однако в главном зале за завтраком царило невидимое, но ощутимое напряжение. Разговор не клеился; слуги скользили меж столов бесшумно, точно опасаясь потревожить ту грузную тишину, что повисла под сводами. Лорд Джеймс выказывал ещё большую сдержанность, чем обычно, а леди Элис пребывала в глубоком раздумье. Время от времени их взоры встречались, но в то же мгновение они поспешно отводили глаза, точно вели безмолвный и нелёгкий спор. Минуты тянулись медленно, почти мучительно.

Мильдрит и Рори обменивались встревоженными взглядами, не в силах постичь причины столь внезапной перемены. Вчерашняя лёгкость, сопутствовавшая возвращению, бесследно исчезла, уступив место томительному ожиданию чего-то важного и, несомненно, тревожного.

Лишь юный Ричард не ведал сей тягости. Оживлённый и с лихорадочным блеском в глазах, он без устали поверял домашним прелести своей жизни при дворе. Он увлечённо живописал суровость наставников, пышность придворных обычаев и с особым восторгом поминал Малькольма Шотландского.

— Он — истинный витязь! — с жаром восклицал отрок. — Столь же отважен, сколь и справедлив. Моя единственная мечта — стать подобным ему.

Рори, внимавший речам мальчика с одобрительной усмешкой, чуть подался вперёд и заметил:

— В том нет ничего удивительного, Ричард. Малькольм не мог поступить иначе, ведь ты — его родня, пускай и не по прямой линии.

— Родня? — Ричард в изумлении широко распахнул глаза. — Как сие возможно?

— Весьма просто, — спокойно пояснил лорд Рори. — Он происходит из дома Дунканов, и твоя старшая сестра, Эвелин, также принадлежит к роду Дунканов. Таким образом, они приходятся друг другу троюродными братом и сестрой.

Ричард на мгновение погрузился в раздумье, тщетно пытаясь воскресить в памяти забытые черты.

— Я не ведал сего… — промолвил он вполголоса. — Образ Эвелин почти изгладился из моей памяти. Какова она, лорд Рори?

Горец улыбнулся с нескрываемой теплотой.

— О, она — необыкновенная, женщина дивной души. Мне довелось знаться и с нею, и с её благородным супругом. Впрочем, они водят более тесную дружбу с моим дядей — Хоконом.

— С дядей? — Ричард вновь изобразил великое удивление. — Но он, должно быть, уже глубокий старец?

Рори не удержался от тихого, заливистого смеха.

— Вовсе нет, мой малый друг! Он едва ли многим старше меня самого… вот каков мой «старик».

И, наклонившись к мальчику, он шутливо, по-дружески поддел пальцем его любопытный нос.

В это мгновение тишину нарушило сдержанное покашливание.

— Кхм… Леди Мильдрит, лорд Рори, — произнёс Джеймс, и в его голосе, пускай спокойном, прозвучала та непреклонная сталь, что не допускала возражений. — Мы ожидаем вас в кабинете. Нам предстоит беседа чрезвычайной важности.

Эти слова прозвучали подобно сигналу к началу решительного боя. Завтрак был окончен.

Мильдрит побледнела, точно лилия в инее; сердце её пустилось вскачь, и, когда она поднималась со своего места, колени её едва заметно подогнулись. Рори тотчас оказался подле неё, безмолвным, но красноречивым жестом предлагая опору своей руки. Она кивнула, принимая сей знак защиты, и вместе, храня торжественное молчание, они последовали за владельцами замка в святая святых — в кабинет, где под спудом тайны покоилось решение, способное в одночасье переменить течение их жизней.

В кабинете царило глубокое безмолвие, прерываемое лишь сухим потрескиванием догорающих поленьев. За окнами сияло прозрачное зимнее утро, но здесь, в окружении тяжёлых дубовых панелей и в сгустившихся тенях, всё внимание было приковано к грядущему откровению.

Леди Элис первой нарушила тягостное молчание.

— Позвольте мне начать, — промолвила она мягко, но с той решимостью, что подобает её высокому роду. — Моим оправданием послужит тот день, когда я невольно стала свидетельницей вашего свидания в заснеженном саду…

Мильдрит мгновенно вспыхнула, точно алая роза под лучами полуденного солнца, а Рори невольно сжал кулаки, ощущая, как горячая кровь прилила к лицу.

— Тогда, — продолжала Элис, — пользуясь своим священным правом этелинга, я дерзнула начертать письмо государю Эдуарду… моему венценосному дяде. Я воззвала к его милосердию, упомянув, что леди Мильдрит готова отринуть права на наследные земли, а лорд Рори не алчет земных богатств и приданого…

Она на мгновение умолкла, переводя дух. Молодой горец не в силах был более сдерживать порыв своей пылкой души.

— Истинно так! — горячо воскликнул он. — Мне не надобно ни серебра, ни чужих владений… единая моя мечта и единственное сокровище — леди Мильдрит!

Элис одарила его кроткой, почти материнской улыбкой.

— Именно сие я и доверила пергаменту, прося за вас от всей полноты моего сердца. И ныне… Ричард доставил нам ответ из Вестминстера. С ним прибыли два указа, скреплённые королевской печатью.

Пенрит Бур, Камбрия.

Время в пределах Камбрии летело со стремительностью выпущенной стрелы.

Едва отзвучали здравицы на венчании леди Мильдрит и лорда Рори, как молодые супруги покинули гостеприимные стены, держа путь к престолу государя — дабы скрепить союз священной клятвой и принять тяжкое бремя наследия. Их отъезд был исполнен света и надежд, однако в залах замка ещё долго блуждала лёгкая тень печали по ушедшим друзьям.