Она всхлипнула, прижав тонкие руки к груди, в коей теснилось рыдание.

— Господь воистину не оставил нас в сей юдоли скорби! — прошептала она. — Коль супруг леди Элис здесь… значит, он успел преградить путь бесчестию…

Голос её дрогнул, и слова стали прерывистыми от волнения.

— Сей коварный тэн… он опоил лорда Свена сонным зельем, дабы… дабы беспрепятственно совершить своё гнусное злодеяние…

Она не в силах была договорить и залилась горькими слезами. Сердце Рори болезненно сжалось от сострадания, неведомого ему прежде на полях сражений. Он сделал шаг навстречу деве.

— Леди Мильдрит, — промолвил он мягко, но с той непреклонностью, что внушает уверенность слабым. — Поверьте, лорд Джеймс сумеет призвать нечестивца к ответу. Ныне же наш долг — покинуть сии стены.

Он протянул ей свою широкую ладонь, привыкшую сжимать рукоять меча. Мильдрит на краткий миг замерла в нерешительности, точно птица перед полётом, а затем доверчиво вложила в неё свою маленькую ручку. Их взгляды встретились — мимолётно, почти случайно, но в этом единственном мгновении вспыхнуло нечто новое, ещё не осознанное ими обоими, подобно первому лучу зари, пронзающему предрассветную мглу.

Рори помог ей подняться, бережно поддерживая за локоть.

— Идёмте же, леди.

И они поспешили к выходу, оставляя позади мрак темницы.

В то же мгновение над угрюмыми стенами Стейнмора взмыл долгожданный знак.

Тяжёлые створки главных врат распахнулись, точно челюсти поверженного исполина, и в недра крепости стремительным потоком хлынуло войско эрла Годвина. Конные воины, закованные в сверкающую сталь, вихрем ворвались во внутренний двор, с суровой уверенностью занимая переходы и лестницы цитадели. Однако клинкам их не нашлось достойной работы: стража Стейнмора была частью перебита в тихих коридорах, частью же в ужасе рассеялась, не в силах противостоять внезапному натиску.

Джеймс и Элис.

Путь к родным пределам пролегал через угрюмые равнины, над коими уже распростерла свои хладные крыла зима. Небосвод висел низко, обременённый тяжелыми свинцовыми тучами; поля стояли поблёкшими, а по утрам серебристый иней густо покрывал пожухлую траву, предвещая скорое воцарение морозов. Резкий ветер безжалостно срывал последние листы с сиротливых древ, и те кружились в воздухе, подобно угасающим воспоминаниям о минувшем лете.

В сем суровом и печальном пейзаже облик лорда Джеймса претерпел дивную перемену. Он не отлучался от Элис ни на мгновение, окружая её столь ревностным вниманием, какого она, в своей прежней жизни, не смела и воображать. Он самолично укутывал её плащом от дыхания борея, неослабно следил, дабы тяготы пути не истощили её сил, и вёл с нею беседы столь кроткие, что в них более не слышалось былой отчуждённости. Голос его ныне дышал теплом, способным согреть иззябшую душу вернее любого очага.

Элис пребывала в сём новообретенном чувстве, точно в сиянии небесного света. Она ловила каждый слог его речей, каждое мимолётное движение его взора, и сердце её ширилось от тихого, почти робкого счастья, коему она едва решалась верить.

И всё же, невзирая на полноту собственного восторга, её проницательный ум подмечал и иные движения душ в их отряде. Юная Мильдрит, подобная нежному весеннему бутону, теперь всё чаще предавалась задумчивым улыбкам. Её очи невольно искали во встречной толпе всадников статную фигуру Рори, и стоило их взорам сойтись, как ланиты девы вспыхивали нежным, пунцовым румянцем.

Рори же, пускай и тщился сохранить на челе подобающую воину суровую сдержанность, был не в силах сокрыть того дивного блеска, что озарял его очи всякий раз, когда они останавливались на прекрасной заложнице судьбы.

«Воистину... предо мною расцветает Мерсийская роза...» — с мягкой, сострадательной улыбкой размышляла Элис, наблюдая за сей безмолвной идиллией.

Однако вслед за тёплой мыслью в её душу закрадывалось горькое предчувствие. Она слишком хорошо знала законы престолов, дабы не ведать: судьба Мильдрит не принадлежала самой деве. Державный дядя Элис, король Эдуард, несомненно, уже наметил для неё брачный союз, продиктованный холодным расчётом и выгодой короны. И от сей думы, предвещавшей крушение юных надежд, сердце Элис невольно сжималось в тягостном предчувствии.

Когда впереди, сквозь морозную дымку, наконец проступили контуры замка — его серые, надёжные стены, укрытые первым дыханием зимы, — Элис глубоко вздохнула, и этот вздох был полон невыразимого облегчения. Лишь в сей миг она по-настоящему осознала, что скитания окончены.

Они въехали во внутренний двор под протяжный скрип поднимаемой решетки и размеренный звон подков по камню.

— Пресвятая Дева... Благодарю Тебя! Как же отрадно быть дома! — воскликнула она, и в её серебристом голосе, обычно столь сдержанном, зазвучали искренность и свет, тронувшие сердца всех присутствующих.

Слуги и челядь уже высыпали навстречу своим хозяевам. На их лицах читалась неподдельная радость; они низко кланялись, спеша принять поводья и тяжёлые дорожные плащи. Возвращение леди Элис было для них не просто исполнением долга — в её лице в замок возвращались милосердие и тот благородный порядок, к которому они привыкли. И в этом суетном круговороте приветствий и голосов Элис, стоя подле Джеймса, впервые в жизни ощутила, что сия цитадель может стать для неё не только местом тягостных обязанностей, но и обителью истинного счастья.

Вечерняя трапеза протекала в глубоком спокойствии, почти в безмолвии — казалось, каждый из сидевших за столом ещё пребывал во власти недавних потрясений. Лорд Джеймс выказывал супруге самое предупредительное внимание; он был немногословен, однако взоры, коими он одаривал Элис, были исполнены такого живого тепла, какого она не знала за всё время их брака.

И всё же, когда огни в зале угасли и они разошлись по своим покоям, в душу Элис вновь закралась незваная гостья — тень былой неуверенности. Какие перемены сулит ей грядущий день? Она всем сердцем радовалась перемене в муже, его нежданной заботе и ласке... но слишком долго её душа томилась в ледяной пустыне отчуждения, дабы уверовать в сие внезапное лето без тени сомнения и страха.

В её покоях воцарилось благодатное тепло. Служанка Джейн, верная своей привычке, не умолкала ни на мгновение, поверяя госпоже свои чувства:

— О, миледи, нет слов, дабы выразить нашу радость от вашего возвращения! С того самого часа, как сей нечестивец дерзнул похитить вас, я не знала сна, беспрестанно вознося молитвы о вашем спасении… И матушка-настоятельница, да хранят её небеса, неустанно укрепляла мою слабую веру… А уж милорд, о, милорд…

В сей миг речи её были прерваны появлением слуг, вносивших тяжёлые ушаты с дымящейся водой. Белесый пар поплыл к резному потолку, наполняя комнату влажным, обволакивающим теплом. Когда же приготовления к омовению были завершены, Элис тихо промолвила:

— Довольно, оставьте меня.

Слуги с почтением склонились и направились к выходу.

— Погоди, Джейн, — добавила она, и тень былой заботы скользнула по её лицу. — Отыщи моё лавандовое мыло, привезённое из заморских земель… пусть его немедля отнесут в покои милорда.

Один из слуг, замерший у порога, в нерешительности замялся.

— Простите мою дерзость, миледи, но милорд уже изволил совершить омовение… и тотчас удалился в усыпальницу… — Он осёкся под строгим, предостерегающим взглядом Джейн.

Джеймс и Элис.

Дни, последовавшие за возвращением, точно были озарены кротким сиянием зимнего солнца. Снег лёг на землю безупречным покровом, сокрыв под собою следы минувших тревог, и в этом белом безмолвии жизнь цитадели обрела нежданное умиротворение. Ветви деревьев в саду искрились хрупким инеем, а редкие лучи светила, пробиваясь сквозь стеклянные своды, наполняли пространство холодным, но чистым блеском.