Зал начал понемногу пустеть. Воины расходились, переговариваясь вполголоса, слуги спешили выполнять распоряжения, а тяжесть пережитого медленно отпускала стены замка.

Эвелин тоже ушла.

Она не задержалась в покоях: быстро омылась прохладной водой, смывая запах дыма и металла, сменила доспехи на простое, но чистое платье и, не заботясь о причёске, почти бегом направилась туда, где были дети.

После того как Эвелин с отрядом лорда Грегора поспешила обратно в свой замок, я остался с поручением, в котором мир и интрига были сплетены слишком тесно, чтобы их можно было разорвать. Свиток предназначался королю Альбы — Макбету, сыну Финлеха, человеку, под чьей рукой земля жила спокойнее, чем при многих до него.

В 1049 году Макбет нуждался в тишине. Не из слабости — из расчёта. Он готовился к паломничеству в Рим, к дороге, на которой король становится просто человеком перед Богом. А для этого его земля должна была быть спокойной, границы — немыми, а знать — послушной.

И потому внутри страны порядок наводили не молитвы, а меч. По его приказу Йенн, королевский карательный меч, выжигал очаги смуты, прежде чем они успевали разгореться. Все знали: пока Макбет молится — Йенн следит, чтобы Альба не загорелась за его спиной.

Мир с Гэллоуэй был частью этого расчёта. И не только потому, что западные земли были беспокойны.

Мы, Правители Гэллоуэй, были связаны кровью и через браки с северными коронами — с Харальдом Суровым, королём Норвегии, и с Свейном Эстридсеном, королём Дании. Любая искра на побережье могла обернуться пламенем, которое принесут длинные корабли. Макбет это понимал лучше других.

Но был и другой якорь, державший его в осторожности.

Его племянник, Малкольм, единственный законный наследник крови, находился при дворе Эдуарда Исповедника, короля Англии. Мальчик был мал и пока не опасен, но само его существование было напоминанием: мир нужен не только сегодня, но и завтра. Этот ребёнок был залогом — не войны, а хрупкого равновесия.

Макбет был мудр. При нём народ жил лучше: поля пахали без страха, дороги были открыты, а войны — далёкими разговорами у очага. Он знал цену крови и потому предпочитал проливать её точечно, а не реками.

И всё же… даже мудрым королям бывает скучно.

Макбет знал, что между Дунканом, Маккеном и Джеймсом Корвидом существует тайна. Он не знал, какая именно — и это тревожило его больше, чем открытая угроза. Тайна, спрятанная от короля, — почти вызов.

Брак Маккена и Эвелин не был необходимостью. Он был толчком.

Король хотел посмотреть, что случится, если слегка подтолкнуть старые раны. Вмешать Англию, надавить на Корвида, заставить фигуры сдвинуться — и наблюдать, как сама судьба выберет, кого сломать, а кого наградить.

Джеймс Корвид никогда бы не отдал свою дочь добровольно. Макбет это знал. Именно поэтому и приказал.

Он играл не в войну — в равновесие. Не в жестокость — в перст судьбы.

Я шагнул в малый зал, и сердце мое, закалённое походами и интригами дворов, вдруг предательски ускорило ход. Здесь, в этом зале, Макбет принимал лишь тех, кого считал ближе крови.

Малый зал короля был не велик, но исполнен сдержанного величия. Стены — из тёплого серого камня, отполированного временем и руками мастеров, — были затянуты гобеленами с древними гербами: львы, вороны и узлы судьбы, вышитые тусклым золотом. Между ними горели высокие канделябры; пламя свечей дрожало, отражаясь в бронзовых щитах предков. Под ногами — тёмные доски старого дуба, скрипящие так, будто сами они хотели поведать тайны прошлого. Воздух пах воском, хвоей и слабым ароматом вина — знакомый запах королевского дома.

И посреди зала стоял он.

Макбет обернулся резко — всё тот же воинский жест, выработанный ещё в юности. На миг король исчез, и я увидел того мальчишку, что когда-то следовал за мной по пятам, впитывая каждое слово.

— Эрик?.. — выдохнул он, словно не веря глазам.

Я улыбнулся прежде, чем успел поклониться.

— Ваше Величество, — начал я по уставу, но он уже шагнул ко мне и с силой сжал мои плечи.

— К чёрту титулы, — сказал Макбет и рассмеялся — искренне, по-настоящему. — Для меня ты всё тот же Эрик. Тот, кто учил меня держать меч и язык за зубами.

— А ты всё тот же Макбет, — ответил я, чувствуя, как радость наполняет грудь. — Только корона тебе идёт больше, чем я ожидал.

Он усмехнулся и на миг стал серьёзен.

— Я ждал тебя. Из всех — именно тебя. Здесь слишком много тех, кто клянётся в верности, и слишком мало тех, кому я верю.

Я кивнул. Эти слова были дороже золота.

— Ты всегда умел выбирать немногих, — сказал я. — И я рад, что всё ещё в их числе.

Мы прошли к массивному столу у окна. За узкими витражами темнело небо, а огни двора казались далёкими звёздами.

— Помнишь, — начал Макбет, наливая вино в два кубка, — как ты говорил мне: “Королевская кровь — это не привилегия, а бремя”?

— Помню, — ответил я, принимая кубок. — Судя по твоему взгляду, ты понял это лучше, чем хотел бы.

Он поднял кубок.

— За тех, кто был с нами до корон и до тронов. За дружбу, которая старше власти.

Я ответил тем же жестом.

— За тебя, Макбет. Короля… и друга.

Наши кубки встретились, и в тот миг мне показалось, что стены малого зала стали ближе, теплее — словно сами они радовались встрече двух мальчишек с королевской кровью, которым судьба позволила остаться друзьями.

Королевский приказ настиг меня без предупреждения, но и без неожиданности. Я давно знал: король не забудет того, кто слишком часто оказывался полезен в тени. Лето 1049 года стояло тёплое и ясное, однако в душе моей не было ни света, ни покоя. Когда человек слишком долго служит мечом, он привыкает, что его зовут не к празднику.

Замок короля Макбета возвышался на Дунсинанском холме, суровый и неподвижный, словно сам дух Альбы принял каменный облик. Его стены, тёмные и грубые, не стремились впечатлить — они приказывали повиноваться. Здесь не было показного великолепия, лишь тяжёлая уверенность власти, рождённой кровью и страхом. Я видел многие крепости, но эта глядела на тебя так, будто уже знала, чем ты кончишь.

Меня впустили без расспросов. Моё имя здесь не требовало объяснений.

Сенешаль короля, человек сухой и точный, как удар по наковальне, — встретил меня у внутреннего двора. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал порядок, не больше.

— Милорд Маккен, — сказал он. — Король примет вас утром. Сегодня вам надлежит отдохнуть и привести себя в должный вид.

Я кивнул и последовал за ним по каменным переходам. Шаги отдавались гулко, воздух был прохладен, пах дымом, известью и старым железом. В этих стенах не забывали войну даже тогда, когда говорили о мире.

Покои, отведённые мне, были просты и достойны: широкая кровать, очаг, тяжёлый стол, умывальная чаша. Ничего лишнего. Всё — как для человека, от которого ждут не разговоров, а службы.

И именно на столе я увидел их. Три письма.

Я остановился, будто натолкнулся на невидимую преграду. Сердце сжалось так резко, что я на миг потерял дыхание. Последнее письмо от матери всё ещё стояло у меня перед глазами: горячка в замке, болезнь, Эвелин не встаёт, угасает... Потом — тишина. Долгая, мучительная. Я привык ждать вестей с поля боя, но ожидание писем из дома оказалось тяжелее любого похода.

А теперь — сразу три.

Одно я узнал сразу: жёсткий, уверенный почерк моей матери, леди Фионы. Второе — от Роба. Я знал его руку так же хорошо, как знал его характер. Третье…

Я взял его осторожно, будто боялся, что оно рассыплется у меня в пальцах.

Почерк был ровный, спокойный, без суеты. Бумага — плотная, дорогая, та самая, какую я видел лишь в немногих домах. Моё имя — Йенн Маккен — было выведено чётко, без украшений.