Кони были отборные — крепкие, выносливые, с густыми гривами, в основном тёмных мастей. Видно было, что люди ехали не наспех и не с пустыми руками: за основным строем тянулись вьючные лошади, несколько телег, прикрытых холстами. Это был визит с намерением — не набег, не случайная остановка.

— Они идут без спешки, — негромко заметил Грегор. — И не скрываются. Кто же это?

Лорд Эрик неторопливо вынул из своей походной сумки — да-да, самую настоящую подзорную трубу. Приложил её к глазу, всмотрелся и вдруг негромко усмехнулся.

— Ну надо же… — сказал он. — Кажется, к вам гости.

Он опустил трубу и повернулся ко мне.

— Вижу знамёна клана Дункан. Серебряный олень на зелёном поле. Без сомнений.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Да, Эвелин, — продолжил он уже мягче, — это твои родичи пожаловали.

Я не успела ни удивиться, ни задать вопрос, как Йенн шагнул вперёд. Его голос прозвучал твёрдо и спокойно, так, как говорят люди, привыкшие, что их слушаются.

— Открыть ворота.

Ворота начали оживать, цепи заскрежетали, и я вдруг ясно поняла: день, который начинался как продолжение свадебного счастья, готовит нам новые повороты.

Под стенами замка уже начиналась привычная для таких мгновений суета: стража выстраивалась ровнее, посыльные бежали с приказами, где-то внизу зазвенели доспехи. Но паники не было. Замок Маккена жил и дышал спокойно, готовый принять гостей.

Я невольно подумала о том, как странно переплетаются судьбы: ещё утром мы обсуждали свадебные угощения и ткани для платьев, а теперь смотрели на приближение войска моего рода. Сентябрь… время сбора урожая и подведения итогов, время, когда природа замирает перед новым витком жизни. Похоже, и для нас этот день готовил нечто большее, чем просто праздничный обед.

Йенн, наконец, заговорил — уже вслух, но будто и для себя тоже:

— Пусть войдут. Мы рады приветствовать клан Дункана.

Тяжелый, надсадный стон раскрывающихся ворот эхом прокатился по камням. Я вдохнула колючую прохладу осеннего ветра и почувствовала: хрупкая тишина утра разбита вдребезги. История снова пришла в движение.

Большой зал принял их так, как принимал всегда всё значительное и судьбоносное: высоким сводом, где ещё витал запах свежих трав и вчерашнего пира, ровным светом, льющимся из узких окон, и тихим, настороженным ожиданием, которое чувствуется кожей.

Впереди всех вошёл он.

Я увидела Ангуса Дункана впервые — и сразу поняла, что ошибиться невозможно. Старик… нет, не старик — древний дуб, переживший десятки бурь. Лет ему было за шестьдесят, а может и больше, но в его поступи не было ни слабости, ни суеты. Огромного роста, широкоплечий, с густой, уже полностью седой бородой, спадающей на грудь, он заполнял собой пространство так, что зал будто стал теснее. На нём был тёмно-зелёный плащ, подбитый мехом, простая, но безупречно сидящая кольчуга и пояс с мечом — не парадным, а тем самым, что носят каждый день.

День истаял в непрерывных хлопотах, словно свеча, сгорая ровно и щедро. Эвелин казалось, будто сам замок дышит сегодня иначе — теплее, полнее, роднее. Детей окружили такой заботой, какой она не знала прежде и не смела ожидать.

Бабушка — маленькая, крепкая, с мягкими, но властными руками — почти не выпускала Оливку из объятий. Та сидела у неё на руках, прижимаясь щекой к шерстяной шали, и слушала старинные напевы и сказки, в которых смешивались родовые предания, лесные духи и память о давних битвах. Лиамчик же не знал ни минуты покоя: дядья и братья Эвелин наперебой подхватывали его, сажали на плечи, катали верхом по двору, изображая боевых коней, и смеялись так, что смех их разносился по всему подворью. То же доставалось и Оливке — она визжала от восторга, когда её осторожно подбрасывали к небу, где медленно плыли прозрачные осенние облака.

Бабушка нашла время и для леди Фионы. Разговор их был долгим и закрытым. И хотя, выйдя, Фиона улыбалась — сдержанно, как и положено леди, — Эвелин сразу заметила припухшие веки и покрасневший нос. Было ясно: старшая женщина рода не щадила слов и устроила ей настоящий разнос — не злой, но справедливый, такой, после которого многое встаёт на свои места и уже не смеешь жить по-прежнему.

Мужчины же весь день сходились и расходились, собирались в узкие круги, говорили вполголоса, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, знающих цену опасности. Эвелин не лезла с расспросами — она чувствовала: всему своё время.

Лишь перед самым сном Йенн подошёл к ней, когда замок уже стих, и шаги стражи гулко отдавались в коридорах.

— Есть важные вести, — сказал он негромко. — Но расскажу утром. Сейчас — спать. Завтра нам предстоит и провожать одних гостей, и привечать других.

Он улыбнулся ей той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда возвращала Эвелин чувство опоры.

— Всё будет хорошо, радость моя, — добавил Йенн.

Его рука легла ей на плечи, мягко притянула ближе. В этом жесте было больше защиты, чем слов, больше обещаний, чем в любых клятвах. Тревоги дня растворились, как туман над рекой, уступая место тёплой тишине.

А потом мир сузился до дыхания рядом, до знакомого тепла и ощущения дома.

И вскоре они уснули — крепко, без снов, зная, что утро принесёт новые заботы, но и новые силы.

Эвелин.

На следующий день замок простился с молодыми. Сара уехала, держась за руку Хокона, уже не робко, но с той тихой уверенностью, что приходит к женщине, нашедшей своё место в мире, с ними уехал и Лорд Эрик. Осенний ветер трепал плащи всадников, словно спешил унести их счастье дальше, к новым землям и новым обязанностям.

А вот Грегор остался — и это было приметой, говорившей больше, чем любые слова.

Не прошло и часа, как за мной, за леди Оливией и за леди Фионой прислали. Нас пригласили в малый зал — тот самый, где обычно собирались лишь в часы крайней нужды. Уже у дверей я почувствовала: воздух там тяжелее, чем прежде, словно камень стен впитал дурные вести.

В зале были все. Йенн стоял у стола, прямой и собранный. Рядом — Роб и Грегор. Чуть поодаль — мой дед и обретённые дяди и кузены, чьи суровые лица теперь казались мне родными. Лорд Калдун молчал, опершись на спинку кресла. И лорд Малькольм… Малькольм был бледен, словно тень самого себя, но держался с тем упрямым достоинством, какое бывает у людей, уже раз взглянувших смерти в лицо и не желающих отводить взгляд.

И вот тогда нас наконец посвятили во всё.

То, что мы услышали, было дурной вестью — такой, от которой холодеет внутри, даже если сидишь у очага. Опасность была ближе, чем мы думали, и тянулась длинной, змеиной тенью — от Сиварда, от беглого Магнуса, от чужих знамен и, что страшнее всего, внутри самого замка.

Я не удержалась и напомнила им о важном: — Мы так и не знаем, кто предатель. Я сказала это вслух, и слова мои упали в тишину, как камень в колодец. — Слежка за Моли пока не дала ничего.

Мужчины переглянулись. В их взглядах не было уже сомнений — только усталое, суровое решение. Йенн кивнул Калдуну, и голос его прозвучал ровно, но жестко: — Пора действовать. Найти Моли. В темницу.

Так и сделали.

Но когда Моли предстала перед нами — растрёпанная, с блуждающим взглядом, — всё пошло не так, как мы ожидали. Она клялась и божилась, призывала святых и всех чертей разом, уверяя, что никого не знает и ни с кем не встречалась. То она захлёбывалась истерическим смехом, то вдруг оседала, тихо всхлипывая, словно ребёнок.

— Да разве ж я знала, — выкрикивала она, — что милорду понадобится холодная, снулая рыбина, а не горячая шотландская женщина! Да говорила, да хотела, что в этом плохого!

Её слова были грубы, почти непристойны, но за ними не скрывалось ничего, кроме злобы и обиды. Ни имён. Ни встреч. Ни ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Мы ушли ни с чем.

И тогда я поняла по-настоящему: враг умен. Он не только силён — он терпелив. И если предатель всё ещё среди нас, значит самое опасное впереди.