Когда очередная волна боли заставила Эвелин вскрикнуть, он не отстранился — он прижал её голову к своему плечу, лишь бы она чувствовала его опору в этом стихийном танце между жизнью и смертью.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в комнату, пахнущую воском и тревогой, вошла старая ведунья Мораг. От неё веяло сушёной полынью и тем спокойствием, которое обретают лишь те, кто сотни раз принимал новую жизнь из рук самой смерти. Она бросила быстрый взгляд на Йенна, чьи пальцы побелели от напряжения, сжимая руку жены, и её лицо, изрезанное морщинами, смягчилось.

— Уходи, лорд, — проговорила она негромко, но с той непреклонностью, которой подчиняются даже короли. — Твоя битва окончена, теперь начинается её.

Йенн вскинулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь, и он уже готов был выдохнуть резкое «нет», но Эвелин слабо сжала его ладонь. Она посмотрела на него — в этом взгляде, затуманенном болью, была такая бездонная нежность и безмолвная просьба дать ей пространство для этого трудного подвига, что Йенн замер.

— Я буду за дверью, Лин, — хрипло прошептал он, в последний раз прижимаясь лбом к её мокрому от пота виску. — Слышишь? Буквально в шаге от тебя. Только дыши.

Он поднялся, медленно, словно отрывая часть собственной плоти, и вышел в коридор. Но даже там, в полумраке замка, он не сел — он мерил шагами каменные плиты, прислушиваясь к каждому стону, каждой паузе, сжимая рукоять меча так, будто собирался вызвать саму Судьбу на поединок за жизнь своей женщины и их дитя.

Её уложили на постель. В комнате стало тесно от людей и суеты. Из Гэллоуэй прибыли акушерки — серьёзные женщины с уверенными руками и спокойными голосами. Они говорили негромко, чётко, почти по-деловому, и в этом было странное утешение: всё происходящее им было знакомо, обыденно, как утро или вечер.

Рядом с ними стояла Мораг. Она не суетилась, не командовала — лишь наблюдала, словно видела больше, чем остальные. Время от времени она кивала, бросала короткое слово, и все невольно слушались.

И, конечно, были бабушки.

Леди Оливия — собранная, но с тревожными глазами, которые не отрывались от лица внучки. Леди Фиона — бледная, с сжатыми руками, то и дело шепчущая молитвы, путая слова, но не смысл.

1042 год. Камбрия.

Лето стояло в Камбрии тёплое и ясное, словно сама земля, уставшая от бурь и тревог, решила на время даровать людям покой. Небо раскинулось над холмами бездонным лазурным шатром, по которому лениво кочевали редкие облака, подобные клочьям белоснежного руна. Ветер, сбегавший с вершин, дышал ароматами прогретого разнотравья, сухих камней и живительной озёрной прохлады.

Изумрудные склоны, испещрённые серебристыми жилами ручьёв и узкими лентами троп, убегали к самому горизонту. В густых дубравах, где в густой тени затаилась прохлада, звенели невидимые птицы, а в высокой траве пестрели россыпи диких цветов. Лишь вдали, на самой кромке взора, проступали суровые очертания скал — там, где север заявлял о своих правах суровым гранитом.

На скалистом возвышении, точно бдительный страж этих безмятежных просторов, высилась цитадель лорда Корвида, одного из могущественнейших столпов Камбрии. Серые, опалённые временем стены замка хранили в себе эхо древних клятв и кровавых распрей. Мощные башни уверенно подпирали небосвод, а узкие бойницы взирали на мир с холодным, бесстрастным спокойствием.

Внутренний двор полнился неугомонной жизнью: звоном оттачиваемой стали, гомоном челяди и нетерпеливым ржанием боевых коней. Но за этой суетой чувствовалась иная тишина — достоинство древнего дома, где очаг пылал не только ради тепла, но и в память о славных предках. Так начиналось это лето — время света и зелени, в недрах которого уже созревали семена событий, способных вновь испытать на прочность человеческие сердца.

Лорд Ричард замер у высокого окна, подставив лицо неяркому свету. Он говорил негромко, но в его чеканном голосе звучала та непреклонная сталь, что не ведает сомнений.

— Джеймс, — произнёс он, не оборачиваясь к сыну и не отрывая взора от далёкого горизонта, — я чту твою скорбь и разделяю твою горечь.

Он выдержал мучительную паузу, словно эти слова давались ему столь же тяжко, сколь и его наследнику — необходимость их слушать.

— В моём сердце по-прежнему живёт любовь лишь к одной женщине… к твоей матери, — глухо произнёс Ричард, и в этом признании прозвучала печаль прожитых в одиночестве зим.

Джеймс хранил суровое молчание, до белизны в костяшках сжав руки за спиной.

— Но у меня есть ты, — продолжил отец, резко обернувшись. — Ты — мой преемник. Моя плоть и кровь. Я исполнил свой долг перед предками, сохранив величие рода Корвид.

Тень глубокой скорби пролегла по его лицу, делая морщины ещё резче.

— Но у тебя нет наследника… так распорядилось небо. Твой сын не прожил и часа, не успев даже вдохнуть этот воздух. Хоть Линда и боролась за него до последнего вздоха… Видно, на то была воля Господня.

Имя покойной супруги Джеймса повисло в пространстве высокой залы, точно незажившая, кровоточащая рана.

— У тебя есть долг, Джеймс, — голос Ричарда обрел стальную твёрдость. — Нашему древу нужны новые побеги. Роду Корвид необходим наследник.

Он шагнул к сыну и тяжело положил ладонь ему на плечо, словно передавая груз ответственности.

— Подумай об этом. Серьезно подумай.

Джеймс ответил не сразу. Он застыл каменным изваянием, устремив взор мимо отца — туда, где за крепостными стенами виделся ему не цветущий сад, а родовой склеп под синем небом Камбрии.

— Отец… — наконец выдохнул он, и голос его был полон скрытой муки. — Есть раны, исцелить которые может лишь время.

Ричард тяжело вздохнул, но руки с плеча сына не убрал.

— Время — это роскошь, Джеймс. А родам, подобным нашему, судьба редко дарует право на долгое горевание.

Эти слова повисли между ними — свинцовые, неотвратимые, как сам рок. Летний ветер бесцеремонно врывался в распахнутое окно, колыша тяжёлые бархатные занавеси и принося с собой медовый аромат луговых трав. Где-то внизу, во дворе, лениво перекликалась челядь, а из кузницы доносился мерный ритмичный звон молотов. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к судьбоносным решениям, что принимались в тишине высоких покоев.

Джеймс опёрся ладонью о шершавый каменный откос и долго всматривался в марево летнего дня.

— У тебя уже есть кто-то на примете? — спросил он, так и не обернувшись. — Ты ведь не ради пустых речей завёл этот разговор.

Лорд Ричард помедлил, и хотя сын не оборачивался, в тяжёлой тишине комнаты явственно ощущался его утвердительный кивок.

— Да, сын мой. Твой острый ум, как и всегда, опережает мои речи.

Старый лорд подошёл вплотную к окну. Резкий солнечный свет безжалостно высветил глубокие борозды на его лице, превращая суровые черты в подобие античной маски, высеченной из дикого камня.

— Наш государь Эдуард прислал весть… — он сделал короткую, вескую паузу, словно взвешивая значимость каждого слова. — Боюсь, это одно из тех предложений, что в летописях называют милостью, а на деле — приказом, не терпящим возражений.

Джеймс медленно, всем корпусом повернулся к отцу. В его взгляде, ещё хранившем пепел недавней скорби, промелькнула сталь.

— И какова же цена этой королевской «милости»? Что он требует взамен нашего спокойствия?

— Брак, — Ричард ответил прямо, не отводя взора. — Король желает твоего союза с леди Элис, обладающей правом Этелинга. Она — цвет дома Уэссексов, дева истинной королевской крови и единственная наследница престола своих великих предков.

В покоях вновь воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тихим шелестом гобеленов да мерным движением солнечного луча по истёртым каменным плитам пола. Джеймс опустил голову, и казалось, в этот миг на его плечи легла не просто воля монарха, а тяжесть самой истории.

1042 год. Вестминстер.