Шёл пятый месяц с той поры, как судьба поместила меня в тело Эвелин. Поначалу это казалось наваждением, странным и пугающим, но теперь прошлая жизнь виделась мне лишь туманным сном, каким вспоминают детство или давно прочитанную книгу. От неё остались лишь знания и умения, полезные и точные, которые я без колебаний пустила в дело.

Я более не сомневалась в себе. Я была Эвелин — леди этого дома, молодой женщиной и матерью. Дети мои стали мне родными, их голоса, их смех и тревоги отзывались во мне глубже любых воспоминаний прежнего бытия.

Многое было уже сделано, но ещё больше — задумано. Я перебирала в уме начатые дела.

Я отобрала способных юношей и девушек и сама обучала их счёту, финансовому и хозяйственному учёту, вводя в основы управления. Я показала им порядок двойной записи, где каждое деяние отражается сразу в двух книгах, сохраняя равновесие и ясность.

Особенно отличился Рон, племянник сэра Дональда: ум его был жив и цепок, и вскоре он стал понимать не только как, но и почему всё должно быть устроено именно так. Я предложила ему должность казначея и он с гордостью занял её. Теперь он лихо все подсчитывает на новеньких счетах.

Чтению, письму и основам счёта клановых детей и взрослых, пожелавших заниматься, учит аббат Кринан — человек терпеливый и добросердечный, чья настойчивость приносит тихие, но верные плоды.

И дом, и земли вокруг него менялись. Окна обрели двойное остекление, и покои стали теплее. Новый маслопресс позволил производить вкусное масло. В саду появилась зона отдыха и место для детских игр. Был проведён водопровод — пока лишь в кухню и моечную, но и это уже казалось шагом в будущее.

Мы обзавелись новым инвентарём и удобной мебелью; были сделаны перьевые и пуховые подушки, тёплые одеяла, постельное бельё. Для детей изготовили коляску, чтобы прогулки стали легче. Появились пуговицы, игрушки, более удобное нижнее платье. Даже пища стала разнообразнее и вкуснее.

И всё же, размышляя обо всём этом, я ясно понимала: пройден лишь первый отрезок пути.

В этот миг дверь приоткрылась, и в кабинет тихо вошла Сара.

— Леди Эвелин, — сказала она, — дети уже проснулись. Сейчас будет полдник. Ты пойдёшь с нами гулять?

Я закрыла записи, поднялась из-за стола и с мягкой улыбкой ответила:

— Сара, ну какая я тебе леди, просто Лин, как раньше. Да, Сара. Сейчас иду.

— Лин, я давно хотела тебе сказать, ты очень изменилась после горячки. Ты два года еле выживала, в последнее время даже не реагировала ни на что. Я не знаю, что с тобой они сделали, в ту первую ночь — лорд и наутро Фиона. Ты так и не рассказала. Только с тех пор я видела только твои слезы и молчание. Я очень рада, что ты стала живой, более смелой и решительной даже, чем была дома. Я давно это хотела сказать. Тебя такую совсем не узнать. И это просто здорово!

— Сара, я перед тобой сильно виновата, ведь я не смогла тебя защитить, когда леди Фиона заставила тебя быть служанкой. Ты моя подруга, моя компаньонка, дочь верного сэра рыцаря моего отца, а не простолюдинка. Прости меня и спасибо, за меня и детей. Без тебя я бы не справилась. А теперь, пошли на прогулку, Лиам и Оливия ждут.

И, собираясь к прогулке с детьми под ясным полуденным небом, я подумала, что именно в этих простых мгновениях и заключается истинная мера счастья.

Детям было всего по году и восемь месяцев, и весь наш мир подстраивался под этот возраст.

Лиам и Оливия сидели рядом в двойной коляске, сделанной специально по моему рисунку для близнецов, удобной, широкой, с мягкими подушечками под попками. Они то переглядывались, то одновременно тянулись к одному и тому же — к солнечному пятну на дорожке, к листу, упавшему с ветки, к котятам, которые важно сопровождали нас по саду.

Дымка шла строго по правую сторону коляски, словно несла службу, а Пушок то исчезал в траве, то внезапно выскакивал и начинал гоняться то за кузнечиком, то за бабочкой.

Мы дошли до детской площадки в замковом саду. Я остановила коляску в тени, поправила детям панамки. Лиам сосредоточенно грыз деревянное кольцо, Оливия держала в кулачке ленту и время от времени пробовала её на вкус — с серьёзным, почти философским выражением лица.

Сара присела рядом.

— Смотри, — прошептала она, — будто понимают, что это их сад.

— Они всё понимают, — ответила я. — Просто по-своему.

Сад жил тихо, как живут только сады при замках — без суеты, с достоинством. И вдруг со стороны реки появился Роб.

Он шёл босиком, неся сапоги в руке. Волосы его были мокрые, и тёплый ветер играл ими, будто радовался встрече. Увидев нас, он замедлил шаг, словно не хотел спугнуть полдень.

— Ну привет, — сказал он звонко.

Он наклонился к коляске, и дети тут же оживились. Лиам потянулся к его пальцам, Оливия внимательно посмотрела ему в лицо, потом решительно улыбнулась.

— Купался, — сказала Сара, будто это всё объясняло.

— Милорды, прошу вас в кабинет, там можно спокойно обо всем, что вас интересует поговорить, я дам полный отчет по этим двум годам, — предложил мой управляющий, сэр Дональд.

— Хорошо, только распорядись чтобы разгрузили телеги, сундуки с подарками и свертки пусть снесут в кладовые, но и распорядись, чтобы разместили наших воинов и воинов отряда лорда Хокона.

— Уже милорд, я уже распорядился, взял на себя такую смелость, — важно произнес сэр Дональд.

Кабинет встретил нас полумраком и запахом старого дуба. Сквозь высокие окна кабинета лился щедрый летний свет — ровный, тёплый, почти золотой. Новые остеклённые рамы, ещё пахнущие смолой и свежим деревом, пропускали солнце без искажений, и потому комната была залита ясным сиянием, в котором каждая деталь — резьба на мебели, гербы на стенах, узоры ковров — выступала отчётливо. Тени были мягкими, не тревожными, и даже камин казался здесь лишним в этот светлый час.

Я сделал шаг внутрь, опираясь ладонью о спинку резного кресла, и вдруг тихо, но решительно вошла леди Фиона.

— Вот ты и дома, Йенн, — сказала она, останавливаясь напротив меня. — Мы тебя ждали.

— Я знал, что вернусь, матушка, — ответил я. — Но не думал, что меня не будет столь долго.

Она улыбнулась, но в глазах её блеснула влага.

— Служба у короля — честь, — произнесла она твёрдо. — Но для матери нет службы важнее, чем дождаться сына. Я рада, что судьба была к тебе милостива.

Лорд Хокон, прислонившись к стене, кашлянул, привлекая внимание.

— Ну что ж, — сказал он с привычной хитринкой во взгляде, — вижу, мне здесь места не осталось. Дела замка — не моё дело, это забота клана Маккена. Он подошёл ближе и, понизив голос, добавил, подмигнув мне: — А я осмотрюсь вокруг. Говорят, в таких местах иногда водятся канареечки — поют красиво…

— Смотри, не спугни, они поют лишь для тех, кто умеет слушать — ответил я.

Хокон хмыкнул и направился к двери, но в тот же миг она распахнулась, и внутрь, едва не сбив его с ног, влетел запыхавшийся Роб.

— Прости, лорд, — выпалил он, а затем уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Йенн?.. Он шагнул вперёд, схватил меня за плечи и рассмеялся: — Клянусь небом, это ты!

— Я, брат, — сказал я и обнял его крепко. — Живой и, как вижу, не забытый.

— Как же забыть! — вмешался Дональд, подходя ближе. — Мы тут каждый день вспоминали: «Вот бы Йенн увидел, что теперь в замке делается».

Роб отпустил меня, но тут же начал говорить, размахивая руками: — Ты бы видел хозяйство! Эвелин всё переменила. Амбары полны, люди сыты, а работы — хоть отбавляй.

— И всё по уму, — добавил Дональд. — Она сказала: «Порядок — лучшая защита замка». И ведь оказалась права.

Я слушал их, а перед глазами у меня стояла моя жена. Я не мог поверить своему счастью, моя жена и есть красавица с реки, «Персик», как с легкой руки Хокона я в мыслях называл это дивное видение.

«Это ли не божий промысел?»

Я вспомнил, как солнце жадно обрисовывало ее изящные движения, превращая каждую каплю воды на ее коже в сияющий алмаз, прозрачные струи подчеркивали ее грацию, а намокшая ткань, прилипнув к телу, лишь усиливала мое воображение. Как облако каштановых волос, потемневших от влаги, рассыпалось по плечам, вызывая желание дотронуться и ощутить их тяжелую, прохладную шелковистость. Как на короткий миг, показался чувственный овал груди...