— Дыши, девочка, — тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. — Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.

— Я не умею, — вырвалось у нее. — Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… — голос сорвался, и я не договорила.

Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.

— Эвелин, — сказала она строго, как умела только она, — ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.

— А если они… — я сглотнула.

— Не говори этого! — резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. — В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.

И тогда у ворот раздался шум.

К замку приблизился всадник — грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:

— Послание… для леди Эвелин… срочное…

Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.

Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.

Это было послание от Магнуса.

Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.

Он требовал её — только её. В обмен на жизни детей.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

— Это ловушка… — глухо произнёс кто-то. — Он не отпустит её… — отозвался другой голос. — Нельзя этого допустить.

Но слова тонули в нарастающем ужасе.

Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать — лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.

И все увидели.

Два маленьких башмачка. Один — Оливки. Другой — Лиама.

Мир качнулся.

Крик вырвался из груди Эвелин — не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.

Эвелин подняла глаза на деда.

— Дедушка… — сказала она. — Если есть хоть малейший шанс…

— Нет, — отрезал он. — Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.

— Я пойду, — сказала Эвелин сквозь слёзы. — Если он хочет меня — пусть возьмёт. Но детей он не тронет.

— Ты не пойдёшь одна, — сурово сказал лорд Ангус. — И ты не пойдёшь без нас.

Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.

— Прости меня, девочка, — прошептала она. — Если бы я была внимательнее… если бы…

— Не сейчас, — сказала Эвелин, глядя ей в глаза. — Сейчас — только они.

И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.

Если судьба требует шага во тьму — она сделает его. Ради своих детей.

Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.

Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду — или то, что знал.

— Я должен был проводить только леди Эвелин, — наконец прохрипел он. — Таков был приказ. Ни отряд, ни стража — никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.

Отряд Сиварда.

Отряд Сиварда двигался быстрым, уверенным аллюром. Кони шли легко: тёплый октябрьский воздух ещё не остыл, вереск по склонам был сух и шуршал под копытами, а низкое солнце окрашивало камни и редкие деревья в медь и золото.

Сивард ехал впереди, погружённый в собственные мысли. Лицо его было сурово, но взгляд — отсутствующий, словно он видел не дорогу, а узор, который судьба упрямо выкладывала перед ним.

— Если Йенн мёртв… — медленно проговорил он, не оборачиваясь, словно рассуждая вслух. — Как уверял этот шакал Магнус… тогда леди — вдова.

Он стиснул поводья.

— Молодая. Знатная. Способная рожать сыновей.

Сивард хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

— Три предупреждения, — продолжил он глухо. — Три свитка. И в каждом — её имя. Неприкосновенна. Как будто сам Господь водрузил её имя между строк.

Один из тэнов осторожно приблизился.

— Милорд?..

— Старший сын женат, — словно не слыша, продолжал Сивард. — Младший — сосватан… но ведь всё можно переиграть. — Он помолчал и добавил с холодной расчётливостью: — Есть ещё кузен моей жены. Подходящего возраста.

Он поднял голову.

— Судьба любит вдов, — бросил он сухо. — Особенно таких.

Вскоре осведомитель поднял руку.

— Здесь, милорд.

Отряд замер, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Перед ними чернел остов старой хижины — жалкие руины, чей век давно подошел к концу. Почерневшие от сырости бревна осели, перекошенная дверь уныло висела на одной петле, а проваленная крыша зияла дырами, точно пустые глазницы. Вокруг этого памятника разорению вытоптанная трава, следы борьбы… и тела.

Сивард спешился. Тяжёлым, уверенным шагом он обошел пепелище, окидывая трупы бесстрастным взором. В его взгляде не было ни содрогания, присущего мирному человеку, ни зловещего торжества падальщика, пирующего на чужом горе. Это был взгляд опытного воина, для которого смерть — лишь привычный фон жизни, закономерный итог битвы, не требующий лишних слов, но требующий признания.

— Здесь уже всё решено, — произнёс он наконец. — Дети были тут… но их увезли.

Осведомитель наклонился над одним из тел.

— Милорд, — сказал он, указывая. — Это Марк. Сын трактирщика с большого тракта.

Сивард прищурился.

— Говори.

— Если дети прошли через его руки, — продолжил тот, — в трактире могут знать больше. Даже мёртвые иногда оставляют следы… а живые — языки.

Сивард резко кивнул.

— К тракту.

Он вскочил в седло, и отряд, не теряя ни мгновения, развернулся. Кони вновь пошли вскачь, и тёплый октябрьский ветер ударил в лица, будто подгоняя их вперёд — туда, где ещё могла решиться судьба детей леди Эвелин и куда, как чувствовал Сивард, его вела не только необходимость, но и сама нить судьбы.

Когда отряд приблизился к трактиру, стоявшему у старого тракта, утоптанного веками копыт и колёс, Сивард поднял руку. Его зоркий глаз заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного воина: у коновязи ещё покачивалась уздечка, а у дверей темнели свежие следы.

— Здесь кто-то был до нас, — спокойно сказал он. — Один всадник.

Тёплый осенний воздух был неподвижен; жёлтые листья лениво кружились и ложились на крышу трактира, словно сама природа не желала спешить, в отличие от людей.

— Привести ко мне трактирщика, — коротко приказал Сивард. — И узнать, кто этот всадник.

Люди его не мешкали. Через миг дверь трактира распахнулась, и наружу выволокли старика с перекошенным от ужаса лицом. Его бросили на колени прямо в пыль, под копыта коня Сиварда. Почти одновременно с этим двое воинов приволокли ещё одного — крепкого мужчину в потёртой дорожной одежде, с лицом, закалённым грабежами и насилием.

Сивард посмотрел на него внимательно.

— Говори, — произнёс он негромко. — И делай это быстро.

Пленник дёрнулся, понял, что притворяться бессмысленно, и заговорил:

— Я… я из людей Магнуса. Меня послали к Марку. Я должен был передать приказ: детей не везти сразу… только завтра. В его схрон.

Он сглотнул.

— Я не знал, что Марк мёртв…

Трактирщик застонал и затрясся всем телом.

— Милорд, клянусь, — запричитал он, — я ничего не знал! Ничего! Пришли какие-то господа… знатные, по речи слышно… забрали детей… а сына моего… Марка… — голос его сорвался, — убили, как пса!

Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.