Замок Бамбург, Северная Нортумбрия

Бамбург стоял, как и века прежде, на чёрном утёсе, нависая над холодными водами Севернского моря. Волны внизу глухо били в скалы, точно напоминая: здесь кончается суша и начинается предел, за которым либо власть, либо гибель. Ветер гнал солёный туман вдоль стен, и знамёна Нортумбрии тяжело хлопали, словно нетерпеливые кони перед боем.

В тронном зале было сумрачно. Узкие окна пропускали скупой северный свет, он ложился полосами на каменный пол, на резные столбы, на массивный трон, где сидел Эдуард Сивард — граф Нортумбрии, воин датской крови, человек, чьё имя внушало страх по обе стороны границы.

Перед ним, склонившись в глубоком поклоне, стоял человек без примет — в тёмном плаще, с надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо.

— Говори, — коротко приказал Сивард, не поднимая голоса, но так, что в нём уже звучал металл.

Человек выпрямился ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Узнать много не удалось, милорд. Маккена охраняется крепко. За всеми чужаками следят, будто за волками в овечьем стаде. Но то, что удалось собрать, подтверждает многое из рассказа Магнуса Маклафлина.

Сивард слегка подался вперёд.

— Продолжай.

— Свадьба Йенна Маккена была прямым приказом короля. Наутро после брачной ночи он уехал и отсутствовал более двух лет. Жена его — женщина слабого здоровья, говорили, что она едва не умерла. Мать Йенна, леди Фиона, так и не приняла её в доме.

На мгновение в глазах Сиварда мелькнуло удовлетворение.

— Мак Гилле-Бригте действительно были в замке, — продолжал разведчик. — Там какая-то история с браком наследника на служанке леди… Свадьбы, пиры, хлопоты. Их уже нет в Маккена.

— А Дункан? — резко спросил Сивард.

— Были и Дункан. Лорд Ангус с людьми. Но он уже отбыл. Куда именно — выяснить не успел.

Сивард стиснул подлокотник трона.

— Малькольм Маклафлин? — бросил он.

— Бастард, это правда. Но клан избрал его сам. Здесь, милорд, возникнут сложности: клан стоит за ним крепко.

Человек помедлил, словно подбирая слова.

— Есть ещё что-то… Я чувствую это. Нить, которую пока не удалось ухватить. Дайте мне ещё время — и я докопаюсь.

Сивард долго молчал. За стенами завыл ветер, и море ответило ему глухим рокотом. Наконец он заговорил:

— Если всё так, как ты говоришь… возвращайся. Следи зорко. Любое движение — сразу ко мне.

— Слушаюсь, милорд.

Человек снова склонился и, пятясь, исчез в узкой тени за троном, где скрывалась потайная ниша — ход, известный лишь немногим.

Сивард остался один лишь на миг. Его лицо потемнело; в нём боролись ярость и расчёт. Затем он резко ударил ладонью по подлокотнику.

— Позвать Уолтеофа. И советников. Немедленно.

Вскоре в зал вошёл его старший сын — Уолтеоф, высокий, широкоплечий, с тем же северным размахом в движениях, что и у отца, но с ещё горячей, не до конца укрощённой кровью. За ним — старшие вассалы и военные советники.

Сивард поднялся. В этот миг он был не просто графом — он был вождём.

— Слова Магнуса Маклафлина подтверждаются, — произнёс он, обводя взглядом собравшихся. — Макбет опирается на Маккена, а значит, ударим туда, где он считает себя в безопасности.

Он сделал паузу, давая словам лечь тяжело и неотвратимо.

— Готовьте поход. Выступаем через пять дней.

Уолтеоф шагнул вперёд, глаза его загорелись.

— Нортумбрия готова, отец.

Сивард кивнул.

— Тогда пусть Альба вспомнит, что север помнит старые дороги к её сердцу.

И море под Бамбургом, словно услышав это, ударило в скалы с новой, тревожной силой.

Замок Маккена.

Лиам.

Я ещё мал, но мир вокруг меня уже велик, и каждый день в нём случается что-нибудь важное — если, конечно, уметь смотреть внимательно.

Мы с Оливкой растём, как говорят взрослые, в любви и радости. Я не совсем знаю, что это значит, но знаю, что по утрам мама улыбается так, будто солнце встаёт из-за её плеча, и от этого в комнате сразу становится тепло. Она рассказывает нам сказки — про хитрого и ловкого колобка, который не боиться лис, про отважных королей, про девочку в красной шапочке, которая не боялась волка, про мальчика с пальчика, победившего великана и конечно про принцесс. Эти последнии особенно нравяться Оливки. А я себя представляю то хитрым колобком, то мальчиком с пальчиком, то отважным принцем. Иногда мама говорит:

— Лиам, слушай внимательно. В сказках спрятана правда.

Я тогда киваю, хотя не всегда понимаю, где именно она спрятана. Но делаю вид, что понимаю — мама это любит.

Игры она придумывает такие, каких больше ни у кого нет. То мы строим замок из подушек, то прячем сокровища под лестницей. А игрушки… они красивые, гладкие, пахнут деревом и краской. Есть у нас игрушки-подушки, это такие мягкие зверюшки: у меня медведь, а у Оливки заяц. Но всё равно самые лучшие — те, что можно найти самому.

Войско Эдуарда Сиварда графа Нортумбрии медленно, но неотвратимо приближалось к землям клана Маклафлин. Тяжёлые шаги хускерлов глухо отдавались в сырой осенней земле; копья покачивались, как тёмный лес, а знамёна Нортумбрии лениво трепетали под ровным северным ветром. Октябрь был мягок, но не обманчив: низкое небо стягивалось свинцовыми тучами, словно сама природа предчувствовала кровь.

Сивард остановил коня на пригорке и долго вглядывался вперёд, туда, где за грядой холмов начинались владения Маклафлинов. Лицо его, суровое и тяжёлое, словно высеченное из камня, не выдавало ни нетерпения, ни сомнений.

— Здесь, — коротко сказал он.

Рог протрубил приказ, и войско, выученное и послушное, принялось разбивать лагерь: шатры выросли, как грибы после дождя, костры разжигались, кони были рассёдланы. Всё происходило без суеты — так действуют люди, привыкшие к войне и уверенные в своём праве.

Сивард вошёл в свой шатёр, где его уже ожидали тэны и маршал. Он снял шлем, провёл рукой по седым, коротко остриженным волосам и сказал негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:

— У Малькольма Маклафлина будет выбор. Он поднял взгляд. — Сдаться и остаться в живых… или погибнуть.

Маршал склонил голову. — Прикажешь послать гонца, милорд?

— Утром, — ответил Сивард. — Ты, — он указал на стоявшего у входа рослого воина в богатом доспехе, — мой хускерл. Ты отвезёшь ему мой приказ. Без угроз, без лишних слов. Пусть знает: я пришёл не торговаться.

Едва слова эти были сказаны, как полог шатра отдёрнулся, и внутрь вошёл Магнус Маклафлин. Он двигался быстро, почти торопливо, и в глазах его горел странный, лихорадочный огонь. Он даже не поклонился как следует — лишь кивнул, будто старому соратнику.

— Милорд, — произнёс он, и голос его дрогнул от плохо скрываемого торжества, — у меня есть для тебя хорошие новости.

Сивард медленно повернулся к нему. — Говори, — приказал он.

Магнус шагнул ближе, словно смакуя мгновение. — У меня известия о Маккена. Йенн… — он сделал паузу, — я приказал ему долго жить. И с ним ещё лорды, что гостили у него в замке.

В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит смола в факеле. Тэны переглянулись.

Магнус же продолжил, уже не скрывая довольной улыбки: — А ещё… у меня в заложниках его ублюдки. Дочь и сын.

Сивард не сразу ответил. Он медленно сел на резной походный стул, сцепил пальцы и долго смотрел на Магнуса, словно взвешивая не только его слова, но и саму его душу.

Весть, принесённая Магнусом, не вызвала у Эдуарда Сиварда ни торжества, ни удовлетворения. Напротив — его широкое лицо, обычно суровое, но прямое, потемнело, словно по нему легла тень. Он был воином старой закалки, воспитанным в законе меча и чести, и даже вражда не давала ему права радоваться коварству.

— Где дети? — спросил он наконец.

Голос его был ровен, но в этой ровности слышался холод северного моря. Он поднялся со стула во весь свой исполинский рост и посмотрел на Магнуса сверху вниз.