«Господь — наше единственное прибежище в этом вертепе разбойников», — прошептала Элис, стараясь унять дрожь в руках. — «Если наши послания достигнут цели, спасение ещё возможно...»

— О, леди Элис! — с надрывом воскликнула Мильдрит, и голос её дрогнул под тяжестью невыплаканных слёз. — Какая участь уготована нам в этом вертепе? Смерть была бы милосерднее позора, а я… я более всего страшусь бесчестия!

Элис обратила на неё взор, в котором кроткая печаль сочеталась с непреклонной твёрдостью, подобающей её высокому роду.

— Дитя моё, отриньте малодушие, — произнесла она, и в голосе её прозвучала сталь. — Помните, что отчаяние есть тягчайший из грехов, недостойный христианской души.

Она придвинулась ближе, и шорох её платья в тишине заброшенных покоев прозвучал как тихий призыв к стойкости.

— Преклоним же колени перед Престолом Всевышнего и испросим заступничества у Пресвятой Девы. Пусть Небеса укрепят наш дух в час испытаний. Я верю — и вера моя непоколебима, — что помощь уже спешит к этим угрюмым стенам. И мой венценосный дядя, и мой благородный супруг не оставят нас в руках этих нечестивцев.

Элис коснулась руки девушки, и это прикосновение было исполнено такой величественной уверенности, что Мильдрит невольно притихла.

— Мужайтесь, — добавила она с едва уловимой улыбкой.

С этими словами леди Элис опустилась на холодные плиты пола. Сквозь мрак и запустение разорённой комнаты её голос зазвучал негромко, но с той истовой силой, что способна сокрушать преграды. Вскоре и Мильдрит, всё ещё содрогаясь от редких всхлипов, склонилась рядом. Их молитва, подобно слабому, но чистому пламени, возносилась к небесам — последняя нить надежды, связывающая узниц с миром, где ещё правили честь и закон.

— Вот и Стейнмор, — промолвил эрл Годвин, осаживая своего боевого коня на гребне пологого холма.

Перед взором воителей предстала суровая и величественная картина. На каменистом возвышении, точно порождение самой дикой природы, высилась цитадель — грубая, тяжеловесная кладка её стен казалась продолжением скал. Башни, приземистые и мощные, угрюмо взирали на пустошь, а у подножия змеился ров, наполненный застоялой, мутной водой. Ветер с присвистом гулял в расщелинах камней, принося с собой горькое дыхание очагов и сырость болот.

— Истинное гнездо разбоя и прибежище для тех, кто поставил себя вне закона, — добавил Годвин, и суровая складка пролегла между его бровей.

Стейнмор.

Эрл Годвин отдал приказ к привалу. С наступлением сумерек, когда тени удлинились и поползли по склонам, воины с быстротой, рождённой в походах, разбили лагерь у подножия холма. Один за другим вырастали шатры, зажглись костры, и вскоре над застывающей землёй потянулись сизые струи дыма, смешиваясь с промозглой сыростью поздней осени. Трава подернулась инеем, и в каждом порыве ветра чудилось ледяное дыхание грядущей зимы.

В главном шатре, где колеблющееся пламя факелов выхватывало из темноты суровые лица, собрались лорды.

— Каков будет наш приговор этому гнезду разврата? — вопросил лорд Джеймс, устремив взор на Годвина.

Эрл тяжело опёрся на стол, где был расстелен грубый рисунок местности. Морщины на его челе казались глубже прежнего.

— Не помышлял я, — заговорил он медленно, и в голосе его прозвучала неизбывная печаль, — что на закате дней моих Господь судит мне обнажить сталь против собственного сына. Ведь он мой первенец... плоть от плоти моей... мой наследник.

Он плотно сжал губы, точно отсекая минутную слабость, и продолжил с прежней властностью:

— Однако сей безумец преступил все законы божеские и человеческие. Мы станем искать брешь в его оплоте. Осмотрим ров, изучим кладку стен... не может быть, чтобы твердыня сия не имела изъяна.

В этот миг снаружи донесся шум, и не успели лорды обернуться, как полог шатра распахнулся. В круг света вошёл молодой шотландец — муж высокого роста и крепкого сложения, чья спокойная уверенность и открытый взор выдавали в нём истинного сына гор.

— Приветствую вас, благородные лорды, — произнёс он, и голос его был твёрд. — Я — Рори Мак Гилле-Бригте, внук достопочтенного лорда Торберна. Я прибыл сюда, вняв призыву лорда Джеймса.

Годвин прищурился, пристально вглядываясь в пришельца, а затем милостиво кивнул:

— Сын лорда Грегора? Приветствуем тебя. Займи своё место в нашем совете.

Рори с почтением склонил голову и подошёл к столу. Ему вкратце изложили суть их бедственного положения. Горец слушал храня молчание, лишь изредка переводя проницательный взгляд с одного лица на другое. Когда же рассказ был окончен, он на мгновение погрузился в раздумья, а затем на его устах заиграла едва заметная, лукавая улыбка.

— Я дерзну предложить вам путь, о коем вы и не помышляли, — промолвил он.

Лорды обменялись недоуменными взглядами.

— Говори, мы слушаем тебя, — коротко бросил Джеймс.

Рори величественно склонил голову, и взоры лордов обратились к нему с невольным почтением.

— Когда путь наш пролегал мимо разорённой обители, и мы не обрели там ни вас, лорд Джеймс, ни леди, — начал он свой сказ, — стопы наши направились к ближайшему селению. Там, из уст запуганных смердов, мы почерпнули сведения о здешнем тэне и о тех беззакониях, коими он пятнает своё имя.

Лицо молодого горца омрачилось, точно на него пала тень грозовой тучи.

— Здешний люд пребывает в нескончаемом трепете. За малейшую провинность Ульф платит кровью, а юные девы бесследно исчезают за угрюмыми стенами его твердыни, точно в пасти мифического чудовища.

В шатре воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим треском факелов.

— Когда мы уже готовились покинуть сие печальное место, — продолжал Рори, — к моему стремени припала некая женщина.

Он умолк на мгновение, словно в его памяти вновь ожил сей скорбный образ.

— Она была увечна и хрома, а лик её… о, милорды, калёное железо оставило на нём такие борозды, кои не изгладит и само время. Но в очах её, — он чуть сдвинул густые брови, — в очах её пылало пламя, в коем мешались безумие и священная жажда кары. «Милорд, — воззвала она ко мне, — коль вы держите путь к Стейнмору, дабы вырвать благородных леди из когтей этих извергов, молю — дозвольте мне следовать за вами. Я стану вашим проводником».

Я вопросил её: «Какую же пользу может принести нам столь немощная союзница?» И она ответствовала: «Я — Маргарет, дочь злосчастного тэна Этельрика, павшего от руки Ульфа. Мне ведом тайный лаз, ведущий в самое сердце цитадели. Некогда я надеялась спастись им, но была схвачена прежде, чем успела сотворить задуманное. После всех мук и поруганий, коим подверг меня этот выродок, мне чудом удалось бежать. Сестры милосердия вернули мне жизнь, и ныне я влачу свои дни на краю леса. Все почитают меня за убогую, лишённую разума, но память моя остра, как кинжал, а сердце алчет отмщения».

Рори обвёл присутствующих пронзительным взглядом.

— «Возьмите меня с собой, господин… и да пребудет с нами десница Господня», — таковы были её слова.

Мак Гилле-Бригте развёл руками, завершая свой рассказ:

— Я доставил её в наш стан. Она ожидает за порогом.

В шатре повисла напряжённая тишина, исполненная предчувствия великих событий. Первым её нарушил лорд Джейс.

— Само Провидение посылает нам ключ от врат ада! — воскликнул он, и в голосе его прозвучала непоколебимая решимость.

Стейнмор.

Поздняя осень вступала в свои права, и сумерки над Стейнмором сгущались с внезапностью рока. Едва различимая прежде тропа тонула в вязкой, непроглядной хтонической тьме, а влажный ветер, прилетавший с бескрайних пустошей, приносил с собой лишь леденящий хлад и запах сырого чернозёма. Хотя наступил лишь час вечерней трапезы, но во мгле, окутавшей мир, едва ли можно было разглядеть собственную руку, протянутую вперёд.