От Эвелин?

Я сел, медленно, тяжело, словно за эти шаги меня настигла вся усталость двух лет. За всё время от неё пришло лишь одно короткое известие: родила сына и дочь, дети здоровы. Ни жалоб, ни упрёков. Я часто думал, что это молчание — признак слабости или болезни.

Я провёл ладонью по лицу, словно смывая с него пыль дорог и кровь воспоминаний.

— Ну что ж… — сказал я тихо, сам себе. Печать поддалась легко.

«Моему супругу, лорду Йенну Маккену»

«Милорд,

пишу без лишних слов. Дом в порядке. Замок стоит, земли сохранены, люди живы, скот и запасы учтены. Ни мятежей, ни утрат, о которых стоило бы тревожиться.

Наши дети здоровы. Сын и дочь растут быстро, крепкие, спокойные, под надёжной опекой. Им хватает еды, тепла и заботы.

Ваша мать, леди Фиона, была тяжело больна, но сейчас идёт на поправку. Опасность миновала.

Со мной всё благополучно. Я исполняю свои обязанности и держу замок так, как вы оставили его на моё попечение.

Не беспокойтесь о нас. Делайте то, что должны, и возвращайтесь живым.

Пусть Бог хранит вас в битвах и на дорогах.

Эвелин, леди Маккен»

Я снова внимательно взглянул на письмо. Сухое. Твёрдое. Ни слова эмоции. Ни капли тепла. Просто факты: дом стоит, дети живы, мать поправляется, замок и земли в порядке.

Я перечитал строки ещё раз. Что я хотел найти в этих словах? Признание, заботу, тоску, страх? Ничего. Лишь точный отчёт, как будто читаешь донесение стражи, а не письмо молодой жены.

— Чего я ожидал? — пробормотал себе. — Мы с Эвелин едва знаем друг друга. Один день. И та ночь… та ночь была не для нежности, а для долга. И вот теперь этот железный отчёт.

Я сжал письмо в руках, чувствуя его холод, и всё же в нём была странная сила. Живы. Дети крепки. Мать на поправке. И я… должен быть жив, чтобы это увидеть.

Я снова посмотрел на аккуратный, ровный почерк. «Жестко… — подумал я. — Но, черт возьми, именно так и должно быть».

Я медленно развернул второе письмо, и глаза мои пробежали по знакомым чернилам, по ровным строкам, привычным строгим буквам моей матери. Но уже первые слова — тепло, забота, непривычная мягкость — заставили меня замереть. Два года её писем — каждое с упрёком, с презрением к Эвелин, к жене, что я едва знал, и вот теперь… другая Фиона. Слова словно дотрагивались до чего-то давно спящего во мне, материнская нежность, которой я давно не ощущал.

«Сын мой, Йенн,

Да будет тебе известно, что я здорова, и живу благодаря заботе Эвелин. Она, твоя жена и мать моих внуков, проявила невиданную твердость и разум, оберегая нас всех в часы опасности.

Дорога до дома была не так длинна, как извилиста, и вот уже шестой день отряд продвигался сквозь лесистые склоны и гористые тропы. Все — и лорды, и их воины — ехали верхом, копыта глухо стучали по мягкой земле, а седла скрипели под тяжестью доспехов. Ночь за ночью они ставили лагерь среди деревьев, разводили костры, прислушивались к каждому шороху, готовые к внезапной угрозе.

Лорд Йенн ехал рядом с лордом Хоконом, и разговор завязался сам собой, неспешно, как ровное течение горного ручья.

— Шесть дней в пути, и всё же сердце не расслабляется, — сказал Хокон, поводья слегка дернув, чтобы конь поднял голову. — Лишь недавно я слышал, что кланы на севере снова пытаются проверить прочность границ Маккен. Войны, набеги… кажется, никогда не бывает покоя.

— Так и есть, — кивнул Йенн. — Я сам видел на службе короля, как в одно утро целый отряд соседнего клана был перебит или разбежался. Но скольких людей приходится терять, прежде чем враг узнает цену дерзости!

— Истина твоя, — ответил Хокон. — И всё же… есть что-то в этих битвах, что заставляет кровь быстрее бежать по венам. Думай не о смерти, а о том, что защищаешь — земли, людей, честь.

— А честь, — улыбнулся Йенн, — это и есть закон сердца. Без неё ни один меч не станет истинно карательным.

Они ехали молча, погруженные в раздумья, пока лес не стал расступаться, открывая дальние склоны, где тропы вели уже на земли Маккен. Затем Хокон, почти шепотом, переключил тему:

— А что до женщин, Йенн, — сказал он с хитрой усмешкой, — я когда-то был влюблён, но девушка предпочла другого, так и не узнав, что я наследник клана. Теперь доверяю лишь вдовушкам — они знают цену жизни, не играют с сердцами.

Йенн фыркнул, поводья слегка подёргав:

— А я женат, но видел супругу лишь один день; тогда она была слишком юна, чтобы возбудить желание. Да и всё же… в сердце пробуждается удивление там, где его не ждёшь.

— Верно, — усмехнулся Хокон. — Путь покажет истину, Йенн: верность и любовь идут рука об руку. Но знай, дома тебя ждёт не просто жена — там ждёт женщина, сильнее любого меча.

Йенн сжал поводья крепче. Дымок замка Маккена уже поднимался среди зелёных склонов, и сердце его наполнилось тревогой и предвкушением: путь почти завершён, и скоро он увидит дом, Эвелин и детей.

— Слушай, Хокон, — сказал Йенн, — кажется, мы едем не столько по лесам и горам, сколько через сердца и судьбы. Каждый день на пути — как проверка: готовы ли мы к дому, к семье, к тем, кто нас ждёт.

— Так тому и быть, — кивнул Хокон, — и помни: путь к дому — это не только дороги и леса. Путь этот — сердце, и оно не прощает легкомыслия.

Конные шаги раздавались ровным, гулким строем, и тёплый ветер, наполняя легкие ароматом хвои и земли, казался предвестием близкого дома и новых свершений.

Впереди открылся пригорок, на котором стоял сад, уже одарённый первыми ранними яблоками, и низина, где тихо извивалась река, мерцая в утреннем солнце. За рекой, на высоком берегу, возвышался замок Маккена — родной и долгожданный.

— Не искупаться ли нам? — предложил Хокон, спуская поводья коня и глядя на прозрачные воды реки.

Йенн кивнул, и оба спешились, опускаясь к берегу сквозь заросли. Но едва они скрылись за листвой, как их уши уловили звонкие, светлые голоса, доносящиеся с другой стороны реки.

Там, на другом берегу реки, плескались и веселились две молоденькие девушки. Они пели что то очень забавное, про то что жениться по любви не может ни один король, хоть короли и всё могут. Напев был полон озорства и дерзкой шутливости, словно сама река играла с их голосами, что сердца мужчин невольно замерли.

Йенн и Хокон не решились выходить из укрытия; они стояли, затаив дыхание, поражённые лёгкостью, красотой и грацией незнакомок. Одна девушка с длинными волнистыми волосами, одета была в персиковое нечто: это нечто только слегка прикрывало её аппетитную попку и полную грудь. Было видно как брызги воды стекают по ее нежному и подтянутому животику. Другая девушка с длинной русой косой, была одета точно так же, но в ярко лимонном. Этот наряд подчеркивал их живую, юную красоту. Вода блестела на их волосах и плечах, и каждая капля, падая с ветвей и плескаясь в реку, казалась частью чарующей гармонии момента.

— Какая дерзкая простота, — прошептал Хокон, и Йенн молча кивнул, испытывая странное сочетание восторга и удивления: девушки казались ему воплощением свободы, радости и молодости, тех сил, что могли очаровать и тронуть сердце воина сильнее любого меча.

И вдруг, словно почуяв невидимых зрителей, девушки замерли на месте. На мгновение время словно замедлилось: шелест листьев, плеск воды, пение птиц — всё это слилось в одно тревожно-прекрасное мгновение.

Словно почуявший опасность ветер, одна из девушек мгновенно подхватила свою лёгкую одежду и, со смехом, тихим, звонким, но полным решимости, побежала к тропинке, увлекая за собой вторую. Их силуэты мелькнули среди деревьев, и вот они уже скрылись из виду, растворившись в зелёной глубине леса.

Йенн и Хокон остались стоять, затаив дыхание. В груди обоих ещё долго стучалось что-то странное: смесь восторга, удивления и лёгкого, почти детского любопытства.

Был полдень. Я сидела в своём кабинете за письменным столом, когда ясный дневной свет свободно лился сквозь окна, отражаясь на гладкой поверхности дерева и белизне пергаментов. В эти часы, когда дом жил своей размеренной жизнью, я по обычаю приводила в порядок планы и мысли.