Дед Женя сделал паузу в рассказе, посмотрел поверх моей головы, зажмурился.

— В сорок первом меня не отпустили на фронт, — продолжил он. — Как будто от моих воспоминаний ещё был толк. Но я всё равно отправился воевать. Потому что война докатилась и до нашего города. Твоя бабушка с детьми уехала в Москву. Я до Москвы не доехал. Сбежал. Как и в прошлый раз, потоптал грязь и снег пехотинцем. Воевал под Москвой и под Сталинградом. Многих друзей там похоронил. Как и в прошлой жизни. Страшная была война. Но мы в ней выстояли. Меня контузило под Киевом. В ноябре сорок третьего. Там мой военный поход и закончился. Меня отправили в Москву. Пожил у родителей жены. А в сорок четвёртом мы вернулись в Красношахтинский, восстанавливал наш химзавод. Да ты и сам это знаешь: я тебе об этом рассказывал.

Евгений Викторович опустил взгляд на моё лицо.

— В пятьдесят шестом появился доклад Хрущёва «О культе личности и его последствиях». Нам его зачитали на закрытом заседании партийной организации завода. Премерзкая, я тебе скажу, вещь. Многое перечеркнувшая. Словно Иосиф Виссарионович и не уберёг страну от Второй гражданской войны, словно не подготовил страну к нашествию фашистов. В прошлой жизни я об этом Хрущёве ничего не слышал. А после нынешней войны он вылез на поверхность. На волне тех самых свершений Сталина. Мерзкий мелкий человечишка. Умер одиннадцатого сентября. Слышал об этом, Санёк? В «Правде» недавно написали. Уже после похорон. Правильно, что не положили его у Кремлёвской стены. Не место ему там, рядом со Сталиным. Мелок слишком. Не достоин.

Дед Женя покачал головой и заявил:

— В политике, Санёк, не место для белых перчаток. Чтобы ни говорили о Сталине, но своё дело он сделал: сохранил страну. Он не просто сохранил её, как пятно на карте. Он сохранил и тех людей, которые погибли во Вторую гражданскую. И тех, кого фашисты убили в лагерях после победы в той, в другой войне, о которой сейчас помню только я. Великая Отечественная, Санёк, унесла много жизней. Сохранение целостности страны и индустриализация тоже стоили нам больших человеческих потерь. Но наш народ не исчез. Советские граждане не прячутся сейчас в сибирской тайге. Они растят детей, занимаются наукой, летают в космос. Я прожил хорошую жизнь, внук. Эту: вторую. Почти ни о чём не жалею — только о том, что рано умерла твоя бабушка. Так что…

Евгений Викторович развёл руками.

— … Умру, так умру. Никто не вечен. Но я рад тому, что передам эстафету в твои руки. Честно признаюсь: такого не ожидал никто, даже я. Этот телефон нам в квартиру провели как раз на такой случай: если вдруг… снова. Чтобы ты понимал, за всей нашей семьёй постоянно присматривали. Государство. И за мной, и за тобой, и за твоими родителями. Время от времени я встречался с куратором. К слову, я показал ему фотографии Ромкиных рисунков. Но Ромку я на тему будущего не разговорил. Сомневаюсь, что с ним случилось то же, что и со мной. Он всё тот же ребёнок, пусть и не похожий на других. Разговаривал с ним не только я, но и спец из Комитета. Приезжал один такой из Москвы. Ромка с ним на контакт не пошёл. О «запретной» папке твой брат не беседует ни с кем.

Я кивнул и согласился:

— Разговорить Ромку — та ещё проблема.

— Чтобы ты понимал, Санёк, — сказал дед Женя, — твоего брата никто не пытал. В тюремные застенки его не бросили, опыты над ним не проводили. Время от времени я отправляю фотокопии его рисунков на указанный мне куратором адрес. Но в них пока не было никакого намёка на знание будущего. Кроме тех циферок на портретах из «запретной» папки. Так что не переживай: под замок тебя никто не посадит. От тебя понадобится только информация. Та самая, которую ты только что озвучил мне. Разумеется, тебя возьмут под охрану. Потому что ты сейчас представляешь для нашей страны большую ценность. Но это не значит, что тебя лишат свободы. Я в своё время прекрасно себя чувствовал в Москве. Понимал, что делаю важное дело. Или ты не хочешь изменить будущее?

— Кое-что я бы точно изменил…

— Вот и прекрасно! Теперь у тебя появится такая возможность. Как говорил Маяковский: «Единица — вздор, единица — ноль, один — даже если очень важный — не подымет простое пятивершковое бревно, тем более дом пятиэтажный». Теперь ты будешь не один, Санёк. На твоей стороне будет вся мощь нашего советского государства. Доказывать точность своих предсказаний тебе почти не придётся. В своё время я уже всё доказал — кому положено, об этом знают. Разумеется, поначалу твои рассказы не воспримут на веру. Но ведь доказательства последуют. Анджелу Дэвис освободят в обозначенный тобой срок… найдутся и другие доказательства. Мы с тобой только носители информации, Санёк. Что сделать с нашими предсказаниями, решат другие: те, кому положена такая работа.

Дед Женя указал на меня пальцем и заявил:

— Мы с тобой не семи пядей во лбу. Какими бы умными мы себя ни считали. Мне ещё тогда, в двадцать пятом объяснили: любые масштабные действия необходимо тщательно спланировать, просчитать последствия. Для этого у нашего государства есть специально обученные и очень башковитые люди. Которые точно определят тот самый момент, когда стоило бы изменить историю. Ведь ты же сам понимаешь, Санёк: одно масштабное изменение — и большинство твоих других предсказаний потеряют актуальность. Потому что история пойдёт уже по другому пути. Каждое изменение будущего повлечёт за собой лавину других изменений. Чем масштабнее перемены, тем сильнее будет лавина перемен. Тут важно не пороть горячку, Санёк, и всё верно просчитать.

— Это я понимаю, дед…

— Прекрасно, что понимаешь, внук. Даже эти твои литий-ионные аккумуляторы уже изменят будущее. Как они его изменят? Мы с тобой такое вряд ли предскажем. Но есть специалисты, которые такие изменения просчитают. Ведь не все изменения приведут нас в светлое будущее, Санёк. Я когда-то планировал, что застрелю Троцкого. Считал, что будущее от этого точно улучшится. Но умные люди мне объяснили, что всё не так уж просто. Троцкий был лишь вершиной айсберга. Его убийство этот айсберг бы пошатнуло. Но движение этой громадины бы продолжилось. А вот меня бы наверняка расстреляли. Дальше: всё пошло бы по известному мне сценарию. Возможно, Вторая гражданская началась бы даже раньше. Потому что смерть Троцкого возмутила бы его сторонников.

Евгений Викторович развёл руками.

— Тут нужно по-умному делать, Санёк, — сказал он. — Доверь это дело тем, кто в нём разбирается. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Пусть отмеряют те, кто это умеет. И режут те, кто резать натренирован. Мы с тобой, Санёк, химики — не стратеги, не государственники. За безопасность государства отвечает соответствующий комитет. Вот пусть он этой безопасностью и занимается. Мы с тобой займёмся другими делами, важными лично для нас. Позаботимся о том, чтобы Ромка окончил школу здесь, в Красношахтинском. Вот это уже наше с тобой личное дело. Тут мы справимся без чужой помощи, я надеюсь. Уверен, что это не единственная твоя цель. Прошлая жизнь преподнесла тебе много уроков. Многие из этих уроков ты выучил — поэтому теперь прежние ошибки не повторишь.

Дед Женя улыбнулся.

— Не повторю, дед, — заверил я.

— Вот и прекрасно, Санёк. Рад, что ты меня понял.

Я показал рукой на лежавшие рядом с дедом фотографии и сказал:

— Ромка ведь не только твою смерть предсказал? Стопка фотографий у тебя, дед, как погляжу, накопилась немаленькая. Там тоже портреты с цифрами?

— Так и есть, Санёк, — сказал дед Женя. — Портреты. С цифрами…

Дед Женя не договорил: в прихожей у меня за спиной дважды щёлкнул замок.

Евгений Викторович вздрогнул, воровато посмотрел поверх моего плеча. Затем он резко склонился над столом, поспешно сгрёб разложенные на столешнице фотографии в кучу и сунул их в чёрный конверт.

У меня за спиной распахнулась дверь — явился из школы мой младший брат Ромка.

— Дед, я дома! — звонким голосом сообщил Ромка. — В пятнадцать часов обед.