Я пожал плечами.

— По-разному, дед. Кто-то счастлив. Кто-то — нет.

Евгений Викторович махнул рукой.

— Это понятно, Санёк, — сказал он. — Хоть с Коммунистической партией, хоть без неё… люди всё те же будут. Кто бы ни стоял у руля страны. Всегда найдутся рвачи и шкурники. Во все времена. Продадут всех и вся за мешок печенья и бочку варенья. Во власть рвутся. Не чтобы работать — чтобы карманы свои набить. Им всё равно, кем называться: хоть коммунистами, хоть… демократами.

Дед Женя скривился, точно раскусил жгучий перец.

Он посмотрел мне в глаза и сообщил:

— Я ведь поверил в твой рассказ, Санёк. Даже не сомневайся в этом. Жаль, конечно, что мне недолго осталось. Сердце… что тут поделаешь. А брата ты береги. Хороший он парень, хоть и чудной. Талантливый очень: красиво рисует. Я иногда диву даюсь: как он сам этому научился? Не было у нас в роду художников. Да и у мамки твоей тоже: крестьяне были, кузнецы — не художники.

Евгений Викторович вздохнул и заявил:

— Хорошая у тебя мамка, Санёк. Сразу мне понравилась. Умница. И крепкая. Вон, каких орлов родила. С ней порода Медведевых не обмельчает. Ты вон… даже больше меня вымахал. И папку своего перерос. Ромка тоже здоровенным парнем будет. Но только его сила не в мышцах — в таланте. Береги его, Санёк. Он у нас не такой, как все — особенный. Умный при этом, пусть и необычный.

Дед женя вытряхнул из чёрного конверта на стол пачку чёрно-белых фотографий. Порылся в них — вынул из этой пачки одну и протянул мне. Фотокопия Ромкиного рисунка (рисунки брата я не спутал бы ни с чьими другими): портрет деда Жени.

Евгений Викторович на Ромкином рисунке выглядел серьёзным и слегка уставшим. Солидно одетый — на пиджаке красовались орденские планки. Взгляд твёрдый, внимательный — Ромка мастерски передал настроение натурщика.

— Хороший портрет, дед, — сказал я.

— Хороший, — ответил Евгений Викторович. — Сгодится для надгробия. Это рисунок из Ромкиной «запретной» папки. Знаешь о такой? Туда твой брат складывает только портреты. Да и то, не все. Трогать её никому нельзя. Иначе… скандал будет.

Дед Женя усмехнулся.

— Потому я и сфотографировал эти рисунки, — сказал он. — Чтобы лишний раз к той папке не прикоснуться. Качество фотографий получилось неплохое. Видно всё, что нужно. Ты тоже увидишь, если постараешься. Особенно, с моей подсказки.

Дед подался вперёд: склонился над столом.

Он показал на свой портрет и потребовал:

— Посмотри в верхнюю часть этого рисунка, Санёк. В правый угол и в левый. А ещё вниз по центру. Посмотри, посмотри. Внимательно. Там написаны цифры. Сразу их и не заметишь. Ромка ловко их спрятал. Я тоже их не сразу обнаружил. Нашёл?

Я опустил голову, присмотрелся. Зрение у меня теперь было превосходным. Поэтому я пусть и не сразу, но всё же рассмотрел среди Ромкиных штрихов похожие на цифры завитушки.

Сообщил:

— Вижу. Справа двенадцать, слева семь и единица… семьдесят один. Внизу… тоже двенадцать.

— Двенадцатое декабря семьдесят первого года, — сказал Евгений Викторович. — Знакомая дата?

Я озадаченно вскинул брови.

— День твоей смерти.

— Точно, — сказал дед Женя.

Он накрыл ладонью пачку фотографий и сообщил:

— Здесь много портретов с циферками. Не только ты, Санёк, знаешь будущее. Твоему младшему брату об этом будущем тоже кое-что известно. Вот только он об этом никому не говорит. Только рисует. Вот такие портреты с цифрами.

Дед Женя усмехнулся.

— В одном моменте ваши предсказания уже совпали. До Нового года я не доживу. Но это и не страшно, Санёк. Жил я неплохо: мне есть чем гордиться. Да и прожил немало. Не представляешь, внук, как мне знакомы всё твои нынешние эмоции.

Евгений Викторович посмотрел мне в глаза и заявил:

— Потому что много лет назад, в апреле тысяча девятьсот двадцать пятого года, я вот так же, как и ты, внук, увидел во сне всю свою будущую жизнь. Увидел её так отчётливо, словно прожил её на самом деле.

Дед Женя пожал плечами.

— А может я её действительно прожил и вернулся после смерти в своё молодое тело, — сказал он. — Кто теперь разберёт? Знаю только, что та, прежняя жизнь, была короче нынешней. Мне повезло в первой жизни даже меньше, чем тебе, Санёк.

Евгений Викторович покачал головой и сообщил:

— В той, в первой жизни, образование я толком не получил. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году я добровольцем записался в армию. Потому что в СССР началась Вторая гражданская война. Сталина отравили. Вместо него поставили Бухарина. Ленинград взбунтовался. Троцкий объявил себя новым правителем страны. Армия раскололась. В республиках подняли головы националисты. Снова, как и в Первую гражданскую, брат пошёл на брата. В сражении под Смоленском я лишился правого глаза. До окончания войны боролся с бандитами здесь, в Красношахтинском. По результатам Второй гражданской войны СССР потерял треть своей территории: Карелию, Мурманск и Архангельск, Дальний Восток, Казахстан, Украину…

Дед Женя покачал головой.

— Страшное было время, Санёк, — сказал он. — Голод. Разруха. А потом пришли немцы. Мы только-только пришли в себя. Страна к тому времени чуть окрепла… но недостаточно. С немцами воевали даже такие, как я: калеки. Ты думаешь, это во время минувшей Великой Отечественной войны фашисты быстро дошли до Москвы? В той, в моей первой жизни, они добрались до нашей столицы почти без преград. В первые же недели войны немцы захватили Ленинград. Москва продержалась почти месяц. Там, на улицах столицы, меня в очередной раз контузило. Очнулся уже в плену. Вместе с другими военнопленными разбирал завалы в захваченной фашистами Москве. Видел развалины Московского Кремля и тысячи висельников на московский улицах.

Евгений Викторович вздохнул.

— Это было плохое будущее, Санёк. Даже хуже того, которое видел ты. В той жизни у меня тоже был сын. Василий. В честь него я назвал твоего отца. Того Василия похоронили ещё во Вторую гражданскую. Мою жену и сына тогда зарезали бандиты — здесь, в Красношахтинском. Второй раз я в той жизни не женился: не хватило для этого мирных лет. Хотя дочь у меня всё же родилась. Ей было два года, когда напали фашисты. Что с ней случилось — я не знаю. В Красношахтинский я не вернулся. Из столицы меня после войны отправили в лагерь под Казанью. Дальше Уральского хребта немцы тогда не пошли. СССР сохранился только в Сибири. Туда я и рванул из лагеря. Вот только до Урала не добрался. Поймал фашистскую пулю в грудь на берегу Камы.

Дед Женя прикоснулся ладонью к майке — напротив сердца.

— У меня потемнело в глазах на берегу реки, — сообщил он. — А очнулся я дома, в Красношахтинском, в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Сталин ещё жив. Троцкий ещё в ЦК и Политбюро. В СССР НЭП. Страна восстанавливалась после гражданской войны, которую пока не называют Первой. У меня снова два глаза. Но вот боль в груди я всё ещё ощущал — там, куда угодила фашистская пуля. Ждать начала Второй гражданской я не стал. Связался с бывшим сослуживцем моего отца, который в двадцать пятом работал в ОГПУ. Сразу тот мне, конечно, не поверил. Но заметные события тогда у нас в стране случались часто. Пару месяцев не прошло, как сбылись сразу несколько моих предсказаний. Потом — Москва. Встреча с Дзержинским. Ну а дальше… завертелось.

Евгений Викторович усмехнулся.

— Три года я провёл в Москве. Беседовал с умными людьми. Поначалу возникло несколько недоразумений. Но затем всё утряслось: со мной возились, словно я коронованная особа. Днём и ночью я был под присмотром. До тех пор, пока история окончательно не свернула в иное русло. Там же, в столице, я познакомился с твоей бабушкой. Несколько раз встречался с Иосифом Виссарионовичем. Именно он распорядился, чтобы меня отпустили в Красношахтинский, когда проку от моих предсказаний больше не было. Мне много чего предлагали, внук. И должности, и карьеру военного. Но я хотел спокойной, мирной жизни. Семью хотел. Подналёг на учёбу. Поступил в институт. Здесь за мной, конечно, тоже присматривали — скорее, опекали и помогали.