Священник вновь опустился в кресло и задумчиво переплёл тонкие, бледные пальцы.

— Нет… совсем иной представлялась мне моя роль в этом замке. Совсем иной.

Долгое время он сидел неподвижно, превратившись в безмолвное изваяние. Наконец он медленно, веско кивнул собственным мыслям.

— Да… пожалуй, так будет вернее.

Он поднялся и уверенным движением накинул на плечи свой старый дорожный плащ.

— Наведаюсь-ка я в епископство Уитхорн. Там стены выше, а воздух… спокойнее.

На его губах промелькнула мимолетная, змеиная усмешка.

— Можно будет всё хорошенько обдумать, — тихо добавил он, оправляя складки одеяния. — И, разумеется, вознести молитвы.

Священник медленно направился к двери, и в его негромком голосе теперь звучало не смиренное благочестие, а холодный, выверенный расчёт игрока, которому необходима передышка, чтобы переставить фигуры на доске и начать новую, куда более опасную партию.

Элли.

Как же ей был противен этот дан. До омерзения противен. Элли лежала неподвижно, придавленная пудовой тяжестью его потных рук, и безучастно рассматривала потолок, где жирная копоть факелов сплеталась в уродливые грязные разводы.

«Нужен… пока ещё нужен», — ледяной иглой прошила мозг мысль.

А ведь в самом начале этот варвар её даже забавлял. Орм был диким, необузданным зверем, в чьей первобытной силе не было ни грамма фальши. Он разительно отличался от тех лощёных ничтожеств, что кружили вокруг, рассыпаясь в пустых комплиментах и кривя губы в приторных улыбках. Он брал её яростно, на излом, не зная жалости, и в этой грубой жестокости Элли поначалу находила тёмную, извращённую радость.

К тому же, Орм оказался болтлив. Слишком болтлив для воина.

В его хмельных речах постоянно всплывало имя Хокона. Он смаковал подробности их общего прошлого: кровавые набеги, беспощадные сечи, ярость, с которой ярл когда-то шёл по трупам. Как ломал людей и насиловал дев. Но за этим бахвальством Элли безошибочно ловила нотку растерянности. Хокон изменился. Стал иным. И это чужое перерождение тревожило её куда сильнее, чем подступающая к горлу тошнота от близости Орма.

«И всё-таки мой Ангус… он другой», — подумала она, и её губы едва заметно дрогнули в подобии нежности. Только рядом с ним она не чувствовала себя куском мяса. Только с ним она была женщиной.

Грубый окрик вырвал её из забытья.

— Слышишь, Элли? — прохрипел Орм, обдавая её кислым запахом перегара. — А ну, давай сверху, крошка. Покажи, на что способна.

Она скривилась, подавляя вспышку бешеного раздражения, но беспрекословно подчинилась. Её лицо осталось неподвижной маской, пока внутри разливался холодный, концентрированный яд.

Она медленно качнула бёдрами, задавая ритм, и вдруг её взгляд намертво прикипел к одной точке.

Шея Орма.

Там, под грубой кожей, перекатывалась и билась толстая синяя жила. Она пульсировала — жадно, отчётливо, до тошноты живо. Элли замерла на долю секунды, и в её сознании ослепительной вспышкой воскрес другой вечер.

Старый сарай. Тень на стене. Она сидит так же — верхом, чувствуя в себе чужую плоть. Под ней — помощник конюха, сопливый и доверчивый дурак. Он задыхается от животного восторга, его рот нелепо раскрыт в беззвучном стоне, он ослеп от похоти и ничего, совсем ничего не чует...

А в её руке — сталь. Тонкая, как волосок, и острая, как бритва.

Один короткий росчерк. Всего один взмах кисти.

Горячая, густая кровь ударила фонтаном, обжигая её грудь и лицо липким багрянцем. Его глаза, ещё мгновение назад подёрнутые туманом изнеможения, вдруг распахнулись, расширились до предела, наполняясь хтоническим, первобытным ужасом. В них застыл немой, захлёбывающийся вопрос, ответом на который был лишь клокочущий хрип.

И в этот миг, глядя в гаснущий взор жертвы, она достигла предела.

Ослепительная вспышка неведомой ранее силы пронзила её существо. Всё тело сотрясла неудержимая дрожь, и в этом экстатическом порыве реальность вокруг начала меркнуть. Мир сузился до этого единственного мгновения, когда границы её собственного «я» казались стёртыми, а сознание рассыпалось на мириады искр. Это было сокрушительное чувство полноты и завершённости, погрузившее её в глубокий, лихорадочный транс, где время и пространство больше не имели значения.

Элли едва заметно улыбнулась, смакуя это послевкусие. То было истинное наслаждение — чистое, острое, куда более сильное, чем всё, что мог дать ей Ангус.

Она снова перевела взгляд на шею Орма. Жила призывно дрожала под её взором. Так близко. Один точный удар — и эта гора мышц превратится в бьющийся в агонии мешок с костями.

Орм глухо зарычал, ожидая обещанной разрядки, но волна наслаждения, которую он так жадно ловил, всё не приходила. В голове Элли вместо стонов звучала иная мысль — тихая, змеиная, пробирающая до костей холодом:

«Не сейчас… ещё рано. Но скоро, очень скоро, мой бык, придёт и твой черёд пустить кровь в солому».

Охота в Гэллоуэй.

Зима пришла в Альбу неспешно, но с неоспоримым величием.

Сначала студёные ветры с северных морей пригнали свинцовые тучи, и по утрам побуревшая трава начала хрустко стонать под ногами, закованная в тонкую ледяную броню инея. А вскоре небо, словно устав от бесконечной осенней хмари, распахнуло свои недра — и на холмы беззвучно опустился густой, ослепительно белый саван.

Теперь вся земля покоилась под девственным покровом. Тёмные леса замерли в торжественном оцепенении, точно древние стражи этих суровых, забытых богом краев. Тяжёлые лапы елей смиренно клонились к земле под гнётом снежного серебра, а обнажённые дубы и буки чертили в бледном небе тонкую, изящную вязь чёрных узоров.

По утрам же воздух становился кристально прозрачным и таким звонким, что каждый звук казался отлитым из чистого льда.

На горизонте синели далёкие горы, скованные предчувствием больших холодов. Реки уже местами подёрнулись ледяным панцирем, и лишь строптивые горные потоки всё ещё рокотали между валунов, словно отказывались склониться перед властью зимы.

Именно в эту пору лорд Амлайб решил созвать большую охоту. Ту самую, что затевают не ради одной лишь добычи, но во славу чести и ради укрепления древних уз между знатными домами.

Со всех краёв Альбы потянулись гости. По заснеженным трактам двигались кавалькады всадников в тяжёлых, подбитых мехом плащах. Наконечники их копий поблёскивали в бледном солнце, сёдла украшали охотничьи рога, а стяги на древках лениво полоскались на морозном ветру.

Замок ожил, принимая лордов и их многочисленную свиту. Во дворе не смолкал перестук подков по обледенелому камню и заливистый лай гончих. Слуги сновали в суматохе, принимая поводья и размахивая факелами, а в пиршественных залах уже взревело пламя в огромных очагах, возвещая начало великого празднества.

Охота началась на самой заре.

Зимнее утро над лесами Гэллоуэя выдалось пронзительно ясным и тихим, но этому безмолвию суждено было пасть под натиском великого гона. Едва первые лучи солнца коснулись заснеженных вершин холмов, как над замковым двором торжественно и властно пропели рога.

В этот раз женщин с собой не брали. Подобная охота испокон веков считалась делом сугубо мужским — испытанием силы, верного глаза и суровой выдержки. Леди и юные девицы остались под защитой крепостных стен, в предвкушении пира и тех охотничьих баек, что непременно вернутся в замок вместе с богатой добычей.

На просторной поляне, у самой кромки векового леса, уже вырос массивный шатёр для знати. Его белые полотнища, натянутые на дубовые колья, негромко хлопали на морозном ветру. Перед входом кипела работа: одни слуги споро разводили костры из смолистых поленьев, другие колдовали над котлами, где уже доходил наваристый бульон и пряно пахло подогретым элем.

Охотники тем временем завершали последние приготовления.

Основным оружием большинства служили простые, но грозные тисовые луки — длинные, гибкие, с туго натянутой жилой, поющей на морозе. За плечами стрелков подрагивали колчаны, полные стрел с широкими, как наконечник копья, остриями, способными прошить шкуру самого матёрого зверя.