Он медленно развязал тугие тесёмки и одним движением высыпал содержимое прямо на гладкую кожу крышки.

Дыхание перехватило. У меня перед глазами в одно мгновение вспыхнуло золото — яростное, ослепительное, живое. Оно не просто блестело, оно словно излучало собственное солнечное тепло, накопленное в южных краях.

Я, словно завороженная, сделала шаг вперед, боясь даже моргнуть, чтобы это видение не исчезло.

Первой мой взгляд приковала малая тиара. Золотой обруч, тонкий и изящный, мягко изгибался, а над ним поднимались причудливые переплетения, похожие на застывшие солнечные нити. В их перекрестиях сияли вставки бирюзы — чистой и нежной, словно лоскутки летнего неба.

Рядом искрились серьги невероятной красоты: золото в них венчали подвески из лазурного камня и медового янтаря. Они жадно ловили скудный свет комнаты, и казалось, будто внутри каждого янтарного зерна заперто крохотное живое солнце.

Я трепетно коснулась ожерелья. Оно состояло из двух рядов тяжёлых золотых звеньев, которые послушно ложились друг на друга. Между ними мерно чередовались крупные капли янтаря и бирюзы — союз небесной лазури и солнечного тепла. А чуть поодаль сияло кольцо — массивное, в гладкой оправе которого овальный голубой камень был окружен россыпью янтарных искр.

Я смотрела на это великолепие, не смея поверить, что оно реально.

— Это чистое золото, — негромко, буднично произнёс Хокон.

Я вскинула на него глаза. Он замер, вглядываясь в мое лицо так пристально, будто ловил каждый мой вздох.

— А камни — лучшая бирюза и куршский янтарь, — продолжал он. — Это всё для тебя, Мойра.

Осознание доходило до меня медленно, по крупицам.

— Мне?.. — едва слышно выдохнула я.

— Тебе.

Он сократил расстояние между нами до одного шага.

— Надень их. Они лишь бледная тень твоей истинной красоты.

Я почувствовала, как щёки обдало жаром.

— У меня есть ещё камни, — добавил он, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность хозяина. — Горсть бирюзы и янтаря. Я велю мастерам изготовить для тебя новые браслеты и кольца… столько, сколько пожелаешь.

Я замерла перед золотым сиянием, но вдруг поймала себя на мысли, что смотрю вовсе не на сокровища. Мой взор был прикован к нему — к моему мужу.

— Хокон… — прошептала я одними губами.

И в этот миг моё сердце забилось так часто и гулко, что, казалось, его стук заполнил всю комнату.

Хокон.

Я стоял чуть в стороне, не в силах отвести взгляда от Мойры. Она склонилась над раскрытым сундуком, и в её глазах, обычно спокойных и синих, заплясали отблески золота и камней. Бирюза казалась ещё ярче, отражаясь в её зрачках, а янтарь сиял, словно застывшие капли полуденного солнца.

И вдруг в моей голове, будто от удара обухом, вспыхнуло одно-единственное слово.

Осёл. Самый настоящий, непроходимый осёл.

Я прищурился, наблюдая за тем, как она трепетно касается украшений. Здесь, в этом сундуке, лежало целое состояние: горы серебра, россыпи камней, золото, за которое иные короли перегрызли бы друг другу глотки. И это лишь малая часть. Мои схроны в Дании ломились от добычи, тайники были полны монет, а сколько добра я ещё даже не успел перевезти сюда…

А моя жена…

Моя законная жена до сих пор носит побрякушку, подаренную другим мужчиной.

Пусть он трижды названный брат, пусть побратим — сейчас это не имело значения. Мысль эта полоснула по самолюбию резко, как удар весла о ледяную воду. Я снова впился взглядом в тонкий серебряный ободок на её запястье, и внутри поднялось странное чувство — обжигающее, колючее и нестерпимо упрямое. Это было не просто недовольство. Это была тихая ярость собственника, который вдруг осознал, что на его сокровище всё ещё красуется чужое клеймо.

— Ну и осёл же ты, Хокон… — едва слышно выдохнул я себе под нос, качая головой.

Шагнув к сундуку, я по-хозяйски опёрся ладонью о его тяжёлую крышку. Внутри ворохнулось запоздалое, но острое удовлетворение: наконец-то я сделал то, что обязан был сделать давным-давно. Одарил свою женщину. Так, как положено воину. Так, как подобает мужу.

Я завороженно наблюдал за Мойрой. Она касалась украшений с таким трепетом, будто боялась спугнуть их сияние. Её искреннее, почти детское потрясение вызывало у меня добрую усмешку. Честно признаться, смотреть на неё сейчас было истинным удовольствием: пылающие щёчки, сияющие глаза и пальцы, которые едва заметно дрожали, когда она подносила к свету тяжёлые серьги.

— Ну что, жена… — позвал я, заставляя её вскинуть на меня взгляд.

Я коротко хлопнул по серебряной оковке сундука и обвёл глазами наши покои.

— Сейчас кликну слуг. Голыми эти стены останутся недолго. Будешь командовать, — продолжил я, ловя её растерянный взор. — Решай сама: где расстелить ковры, куда вешать гобелены и как расставить лари.

Я широким жестом обрисовал пространство вокруг:

— Наводи красоту. Вдохни в наши покои жизнь. Дом без женщины — что драккар без паруса: плыть можно, но ох как тяжело.

С этими словами я развернулся и направился к своему новому креслу — тому самому, над которым Фроде корпел с таким видом, будто ваял трон для конунга. Я опустился в него, с наслаждением вытянул гудящие ноги и откинулся на спинку. Мягкая набивка приняла меня, как родного.

— Вот это вещь… — довольно пробормотал я, чувствуя, как уходит напряжение последних дней.

Мойра стояла среди сокровищ — растерянная, невообразимо красивая и, кажется, по-настоящему счастливая. Я лениво подпер щёку кулаком, устраиваясь поудобнее, и махнул ей рукой:

— А я посижу здесь. Буду смотреть, как ты распоряжаешься.

И я не лукавил. Любоваться ею в этот миг было лучшей наградой за все труды.

Мойра.

Чем гуще становились вечерние тени, тем тревожнее билось моё сердце.

Весь день пролетел в радостной суете. Я полновластно распоряжалась в нашем крыле: указывала, где расстелить тяжёлые ворсистые ковры и на какие стены повесить гобелены. Слуги без устали носили сундуки, вытряхивали пахнущие лавандой ткани и бережно расправляли расшитые полотна. На глазах наши комнаты наполнялись дыханием жизни и домашним теплом.

Но солнце неумолимо клонилось к закату.

Свет в окнах сделался густым, медово-золотистым, и с каждой уходящей минутой я всё острее осознавала одну простую истину: сегодня Хокону больше не придется уходить на ночлег к Бьёрну.

Теперь у нас был общий дом. Тёплый. Уютный. И с огромной кроватью, которая теперь казалась мне центром мироздания, занимая весь центр спальни.

Я невольно вспыхнула. Она была вызывающе широкой, высокой, с упругими матрасами и горой мягких покрывал. На таком ложе вольно разместились бы и четверо… Но сегодня ночью нас будет только двое.

Я поспешно отвела взгляд, делая вид, что крайне увлечена складкой на крае ковра. Но мысли, словно назойливые птицы, всё равно возвращались к одному и тому же. Я медленно мерила спальню шагами, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна.

Хокон не просто обновил комнаты — он дерзко перекроил добрую половину крыла, даже присоединив к спальне небольшую комнатёнку, предназначение которой поначалу оставалось для меня загадкой.

— Это санузел, — буднично произнёс он, когда мы заглянули внутрь.

Я лишь растерянно моргнула. Слово было чужеродным, странным, но то, что открылось моему взору, поразило меня ещё сильнее. Вместо привычного ночного горшка там возвышался статный деревянный стул с аккуратным отверстием, прикрытым гладким ободком и гладкой крышкой.

— Это туалет, — пояснил Хокон с таким невозмутимым видом, будто подобные приспособления были в каждом доме.

Я только тихо ахнула, не решаясь подойти ближе. Но на этом чудеса не закончились. На стене, поблескивая в полумраке, висел изящный медный умывальник с пузатым, идеально округлым сосудом.

— Смотри, — позвал муж.

Он коснулся пальцем маленького металлического стержня снизу, и… о чудо! Из носика зажурчала вода. Настоящая, чистая вода, льющаяся прямо на ладони. Я невольно отшатнулась, боясь спугнуть это рукотворное волшебство.