Пленники сидят связанными у мачты. Грязные, дерзкие, с пылающими глазами. Некоторые всё ещё думают, что за ними придут. Глупцы. Если за них платят — хорошо. Если нет — значит, боги уже сделали выбор.

Серебро — вот что говорит правду. Оно не врёт, не плачет, не клянётся. Оно холодное, тяжёлое и всегда одинаковое. За серебро люди продают родичей, нарушают клятвы, отрекаются от богов. И после этого смеют говорить о чести.

Я беру это серебро без колебаний.

Власть — не в короне и не в словах. Власть — в том, что человек перед тобой опускает взгляд. Или падает. Я видел королей, которые дрожали сильнее рабов. И рабов, которые умирали стоя. Но и тех, и других можно сломать — вопрос лишь времени и средств.

Крики во время набега быстро тонут в ветре. Дерево трещит, железо звенит, кровь темнеет на досках. Всё это — шум. Настоящая тишина приходит потом, когда селение пустеет, а море снова принимает нас, не задавая вопросов.

Я смотрю на горизонт и думаю: люди называют нас чудовищами, потому что мы делаем то, чего они боятся в себе. Мы берём. Мы не просим. Мы не оправдываемся.

Если для этого нужно стать чудовищем — что ж. Чудовища живут дольше, чем праведники.

Драккар идёт вперёд. Море открыто. А остальное — добыча.

Я сжал пальцы на борту.

До девок я охоч, это правда. Но не сегодня… Может на берегу кого найду, и лучше не пользованную. Люблю когда они корячатся подо мной от боли...

Сегодня море слишком холодно, ветер слишком резок, а в груди у меня — странное раздражение, будто кто-то другой начал плести мою судьбу, не спрашивая меня.

Я сплюнул за борт.

Пусть будет берег. Пусть будет позже. Сейчас важнее другое.

Я чувствовал — что-то меняется. И мне это не нравилось.

Ветер ударил в парус, драккар дёрнулся вперёд, и я подумал, сам того не желая: иногда добыча — не та, за которой ты идёшь, а та, что уже идёт тебе навстречу.

Свейн Вилобородый.

Берег был уже близко — знакомый, суровый, мой.

Холодный июнь обнимал море серыми, влажными руками, и в каждом порыве ветра бился родной, до боли знакомый запах — терпкий дух солёных водорослей, горький дым очагов и неистребимый аромат родной земли. Это не был берег, сулящий кровавую жатву набега, и не чужая земля, ставшая случайной добычей в пылу сражения. Передо мной лежала Дания. Здесь каждая скала знала моё имя, а каждый фьорд помнил мои корабли.

Я стоял у носа драккара, и тяжесть решения лежала на мне так же привычно, как меч на бедре.

— Драккар с ценным грузом — в малую бухту, — приказал я. — Ту, что закрыта скалами. Без костров. Без рогов.

Кормчий кивнул, изменяя курс.

Токе подошёл ближе.

— Опасаетесь погони, мой конунг?

— Я считаю её неизбежной, — ответил я. — Амлайб не из тех, кто теряет дочь и сидит у очага. Он пойдёт следом.

Я посмотрел на берег.

— Но здесь он будет идти по моей земле. По моим водам. А это — другое дело.

Токе молчал, ожидая продолжения.

— Брата всё ещё нет, — сказал я. — Он вернётся со дня на день, нагруженный добычей и дурной самоуверенностью. Пока его нет — я держу всё в своих руках.

Я дал знак рукой.

— Девушку охранять, но пусть цепи её будут из нежнейшего шёлка, — произнёс он, и голос его смягчился, подобно угасающему закату над фьордом. — Слово моё незыблемо, как гранит этих скал. Помните: ни ледяным страхом, ни слепой грубостью её душу не покорить — такая воля скорее разобьётся, чем согнётся.

Я на мгновение замолчал, глядя на танцующее пламя факела.

— К ней не смеет прикоснуться ни одна тень обиды. Мы не ломаем этот цветок.

— А если она воспротивится обряду? — спросил Токе.

— Свадебный мёд с маком поможет, наши женщины умеют его варить, — ответил я.

— А если он воспротивится обряду? — продолжил свои вопросы Токе.

Я медленно выдохнул.

— Что за вопросы, Токе? Тогда он вспомнит, что он не просто викинг, — зарычал я. — Он сын королевского рода. И служит не своему нраву, а Дании.

Море стало спокойнее, будто и оно знало: путь окончен.

Я смотрел на берег и думал о своей крепости — о каменных стенах, о зале, где решают судьбы браков и войн, о месте, где пленница станет не добычей, а узлом, связывающим земли и моря.

Там будет совершён обряд. Там вмешается политика.

А дальше — как решат боги и время.

— У молодых стерпится, слюбится, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Так всегда говорят те, кто строит королевства. И нам, всем нам, очень нужно, чтобы у них родился сын, он и только он наследует весь Гэллоуэй с островами, морскими и торговыми путями и ещё — он будет иметь право и на трон Альбы.

Драккар входил в бухту. Я возвращался домой.

Мойра.

Я не знала, сколько времени мы уже в пути. Три дня… четыре… а может, и все пять. Здесь, в этой тёмной каморке, время потеряло счёт, словно его смыло морской водой, просочившейся между досками.

Сознание возвращалось ко мне не сразу. Голова болела так, будто внутри неё всё ещё перекатывался камень. Когда я провела пальцами по волосам, они спутались и стали жёсткими от засохшей крови. Кожа под ними ныла и тянула; каждое движение отзывалось тупой болью. Я старалась не думать о том, как выгляжу теперь — мысль об этом была почти так же страшна, как сама темнота.

В углу стояло ведро. Оно дурно пахло — так, что поначалу меня мутило, и я отворачивалась, зажимая рот. Но скоро я поняла, для чего оно здесь, и стыд смешался с ужасом, сделав меня ещё слабее. Никто не объяснял. Никто не спрашивал. Просто оставили — как вещь, как узел с грузом.

Еду и воду приносил один и тот же человек. Толстый, неуклюжий, с лицом, будто высеченным из сырого камня. От него всегда пахло потом, рыбой и чем-то кислым. Он молча ставил миску на пол, толкал её ко мне ногой и уходил, не глядя в глаза.

Еда была грубой: холодная каша, солёная рыба, кусок чёрного хлеба. Вода — мутная, с привкусом бочки. Я ела медленно, через силу, потому что знала: если ослабею — станет ещё хуже. Иногда пальцы дрожали так, что я проливала воду, и тогда хотелось плакать, но слёзы не шли. Они будто застыли вместе с кровью в волосах.

Со мной не говорили. Ни слова.

И это молчание пугало сильнее криков. В нём было равнодушие — самое страшное, что может быть у человека к человеку.

Я лежала, прислушиваясь к кораблю: к скрипу досок, к плеску воды, к шагам наверху. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца, будто он зовёт меня через море. Тогда я зажимала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в костях. Но где-то глубоко внутри жила упрямая мысль: я ещё жива. А значит, не всё потеряно.

И вот однажды всё изменилось.

Корабль перестал качаться. Вёсла замолчали. Вода больше не билась о борт с тем же ритмом. Я затаила дыхание, прислушиваясь — и поняла: мы остановились.

Но дверь каморки не открылась.

Я осталась лежать в темноте, с миской у ног, с болью в голове и страхом в груди, не зная, что ждёт меня дальше — берег… или новая клетка.

Прошло ещё какое-то время — я не знала, сколько именно, — когда тишина вдруг распалась. Сначала я услышала плеск у борта, затем — голоса, резкие, чужие, и наконец шаги по палубе. Они приближались, глухо отдаваясь над моей головой, потом замедлились и прошли мимо самой двери моей каморки.

Я затаила дыхание.

Говорили громко, не таясь. И от каждого слова у меня холодело внутри.

— Да не ломайся ты так, — раздался женский голос, визгливо-скрипучий, словно ржавое железо тянули по камню. — Я цену знаю. Девки крепкие, в работе не подохнут.

— Крепкие — значит, дороже, — ответил мужчина. Голос был хриплый, тяжёлый, властный. — Не на поле продавать пришёл.

— А мне и не на поле надо, — хмыкнула она. — Мне нужны такие, чтоб и руками умели, и глаза вовремя опускали.

Я вжалась в стену. Слова резали слух, как ножи. Я поняла: это торговля. Не шутка, не угроза — самая настоящая, холодная, деловая.