— Ты слишком долго откладываешь, — говорил незнакомый голос, хрипловатый, с примесью моря. — Девушка уже в возрасте, о котором знают все. И в Норвегии, и в Дублине.
— Моя дочь — не товар, — резко ответил Амлайб. — И уж точно не разменная монета для чужих амбиций.
— Ты правишь землями, а не песнями бардов, — не унимался гость. — Союз, скреплённый браком, надёжнее любой клятвы. Ты сам это знаешь.
Мойра затаила дыхание. Сердце ударило сильнее, и холод коридора вдруг стал ощутимее.
— Я знаю истинную цену союзам, — произнёс отец, и в его голосе, обычно твёрдом, как гранит этих гор, внезапно прорезалась вековая усталость. — Но я знаю и цену крови, пролитой за эту землю. Моя дочь — плоть от плоти Гэллоуэя, она впитала его туманы и его волю. Я не отдам её тому, кто в ослеплении своей жадности видит в ней лишь золотой ключ к моим гаваням.
Он сделал паузу, и следующее его слово пало в тишину кабинета, точно королевская печать на расплавленный воск:
— И всем известно: её сын, плод её чрева, станет моим наследником. Он примет мой меч и встанет во главе кланов, как единственный законный повелитель Гэллоуэя. На этом мой сказ окончен.
— Тогда будь готов к тому, что другие увидят в этом отказ, — последовал ответ. — А отказ — это тоже выбор. И всё же, мой брат — это хорошая партия, подумай, я даю тебе время, но не долго.
На мгновение тишина заполнила коридор, став почти осязаемой. Перед внутренним взором Мойры ясно предстало святилище отцовской власти: массивный стол, погребённый под лавиной пергаментных свитков, грубые кожаные ремни с тяжёлыми оттисками сургучных печатей и бронзовая лампа, чей неровный свет дрожал на суровых каменных стенах. В очаге, устало потрескивая, тлели вишнёвые дрова, а над всем этим высилась фигура отца — неподвижная, с прямой спиной, словно он сам был высечен из того же векового камня, на котором стоял этот замок.
— Я сделал свой выбор давно, — тихо сказал Амлайб. — И не позволю решать судьбу моей дочери за моей спиной. А что до твоего брата, то о нём ходит дурная слава. Не такого мужа я хочу своей единственной дочери.
Мойра отступила на шаг, прижав ладонь к холодной стене. Теперь она знала: разговор шёл о ней. О её возрасте, её будущем, её месте в тех самых соглашениях, которые она привыкла считать лишь строками на пергаменте.
Коридор снова наполнился тишиной, но это была уже иная тишина — тяжёлая, как свинцовое небо над Ирландским морем. Мойра медленно, шаг за шагом, отступила от тяжелых дверей, чувствуя, как невидимая черта навсегда отсекла её от беззаботных дней прошлого. В это туманное утро её детство осталось там, за порогом кабинета, рассыпавшись прахом под тяжестью отцовских слов. Она уходила по холодным плитам, зная: то, что было услышано в полумраке замка, отныне станет её тайным бременем, и это эхо еще не раз отзовётся в её судьбе громом грядущих событий.
В гостевых покоях замка.
После разговора с хозяином замка, Свейн по прозвищу Вилобородый, что с недавних пор стал королём Дании, метался по отведённым ему покоям, как лев в клетке.
Комната была просторной, но мрачной: грубые каменные стены, увешанные щитами и трофеями, тяжёлый стол из цельного дуба, над которым коптил масляный светильник. Узкое окно выходило во внутренний двор; оттуда тянуло холодом и запахом сырого камня. На полу лежали шкуры медведя и волка, истёртые сапогами и гневными шагами хозяина.
Свейн резко остановился и ударил кулаком по столу так, что кубок подпрыгнул.
— Эта отрыжка норманнского ярла… — прорычал он. — И гэлов, пусть и знатного рода, будь он проклят. Хитрый ублюдок. Так ловко подмял под себя такой лакомый кусок, как Айлей.
Он снова зашагал, плечи его ходили, словно под кожей ворочался зверь.
— И мало того! — продолжал он. — Умудряется быть проблемой для норвежцев… и брать дань с нас. С нас, с данов!
У стены стоял его соратник — высокий, молчаливый воин с проседью в бороде, человек, прошедший с королём не один поход. Он ждал, пока ярость выльется словами.
— Союз, — Свейн сплюнул это слово, — союз моего брата с его дочерью — выгодная сделка. Крепкая. Нужная. Он резко обернулся. — Но нет! Этот недоносок не находит ничего лучшего, как уйти в набег.
— Набеги — его кровь, — осторожно заметил соратник. — Он всегда был таким.
— К чёрту его кровь! — рявкнул Свейн. — Как будто ему мало рабынь с прошлого похода. Нет, ему понадобилось тащиться аж к берегам вендов — за добычей, за новыми цепями!
Он остановился посреди комнаты, сжав кулаки.
— А здесь союз висит на волоске, — глухо сказал он. — Один неверный шаг — и этот гэл улыбнётся, а за улыбкой у него нож.
Соратник сделал шаг вперёд.
— Дадим дары. Он не устоит.
Свейн усмехнулся — коротко, зло.
— Он видел в своей жизни много серебра, — сказал он. — Его не удивить и еще, такие люди видят только слабость или выгоду. И пока моего брата нет рядом… Он замолчал, затем добавил тихо: — Мне придётся сделать этот союз самому. И не дай боги, если кто-то решит встать на моем пути.
Он поднял взгляд — тяжёлый, холодный.
— Будь настороже. Здесь могут быть чужие уши… и слишком у здешнего хозяина преданных слуг. Хотя… ты попробуй подкуп.
Соратник молча кивнул.
Праздничный пир.
Высокий зал замка утопал в багровом сиянии сотни факелов, чье неспокойное пламя пускало пляшущие тени по суровым сводам и балкам из морёного дуба. Вдоль стен, точно застывшее эхо былых сражений, висели щиты вассалов: оскаленные кабаньи головы, крылья чёрных воронов и яростные тигры — пестрый строй союзных имен.
Но над почётным помостом, в самом сердце власти, колыхалось тяжёлое знамя рода, потемневшее от времени, просоленное ветрами и пропитанное дымом бесчисленных пиров. На нём, в лукавых изгибах застывшей вечности, вырисовывалась Змея — хитрая, коварная, чей чешуйчатый узел казался живым в дрожащем свете. Она не рычала, как тигр, и не кромсала воздух, как орёл; она затаилась, выжидая миг, когда неосторожная рука коснется её колец, не зная, что в этом безмолвии скрыт смертоносный бросок и мудрость, древнее самих гор.
По полу, устланному свежим тростником и вереском, разносился запах хвои, жареного мяса и пряного эля. За длинными столами сидели гости — танны, ярлы, монахи, купцы, послы чужих земель. Звенели кубки, глухо ударяли ножи о доски, и над всем этим стоял живой, тёплый гул праздника.
Под этим знаменем, в массивном кресле, больше похожем на трон, восседал сам Амлайб Мак Гилле-Бригте — живое воплощение своего герба. Его фигура, задрапированная в тяжёлые меха и тёмный шёлк, оставалась неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в мгновение ока.
Лицо его, сухое и бледное, казалось маской, высеченной из слоновой кости, на которой время не осмелилось оставить глубоких следов, кроме тонких морщинок у углов губ, похожих на шрамы от вечной, едва заметной усмешки. Его глаза, холодные и непроницаемые, не следили за гостями — они словно обволакивали зал, проникая в мысли каждого, кто стоял перед ним. В его жестах не было рыцарской порывистости или грубой силы воина; в них сквозила расчётливая грация хищника, который точно знает: яд в его словах разит вернее, чем сталь, а терпение — самое острое оружие в его арсенале.
По правую руку от повелителя, подобно хрупкому весеннему цветку среди суровых камней Гэллоуэя, сидела его дочь — виновница торжества. В её шестнадцати годах таилось то дивное безвременье, когда детство уже сделало шаг назад, а судьба ещё не успела обнажить свои острые клинки. Лицо её хранило нежную, трогательную припухлость, напоминавшую о недавних играх в саду, но в изгибе губ и осанке уже проступала та обольстительная грация, что обещала со временем превратить её в самый лакомый и желанный кусочек для любого из принцев Севера.
Её глаза, глубокие и чистые, впитали в себя переменчивую палитру высокого неба и бездонную синеву голубого озера. Но истинным сокровищем были волосы — густые пряди цвета червонного золота с явной рыжинкой, в которых, казалось, само солнце затеяло бесконечную игру. Убранные простым серебряным обручем, они сияли в свете факелов, оттеняя белизну кожи. На шее девушки покоилась лишь тонкая цепь с древним крестом — скромным и строгим, как сама вера предков, подчеркивающим её чистоту перед лицом мира, полного коварства и змеиных интриг.
