— Хокон подвёл меня, Токе, — голос Свейна был низок и вибрировал от сдерживаемого гнева. — Теперь он рыщет по побережьям, как голодный пёс, вынюхивая следы карги. Но море не выдаёт тайн. Никто не видел судна, никто не встречал беглецов на берегах Дании.

— Мой конунг, вести пришли издалека, — подал голос Токе. — С окраин, где наши земли граничат с вендами. Был шторм. Море выплюнуло на песок обломки судёнышка.

Свейн горько усмехнулся, вскинув голову к потолку.

— Слышишь? Это смех Локи. Он мстит нам за то, что мы сменили старых богов на распятого Христа. И где же милость этого нового Бога, когда шторм забирает мои планы?

Он прикрыл глаза, вспоминая:

«тяжёлые дубовые двери распахнулись с таким грохотом, что пламя факелов в гриднице испуганно метнулось в сторону и в зал ворвался Амлайб. Его плащ, пропитанный морской солью и дорожной пылью, тяжёлым шлейфом волочился по каменным плитам. За ним по пятам следовали его верные «тени». Двенадцать воинов его личной гвардии — угрюмые горцы с обветренными лицами. В полумраке зала блеснула сталь мечей, давая понять: если клинок Амлайба прольёт кровь конунга, живым из этого чертога не выйдет никто.

— Где моя дочь, Свейн?! — голос Амлайба сорвался на рык, громовым эхом метнувшись под высокие своды чертога.

Свейн выдержал удар этого взгляда. Голос мормэра звучал сухо, как треск ломаемых веток:

— Мойра стала женой моему брату. По своей воле, Амлайб. Брак скреплён на ложе, и она взяла от него утренний дар. Теперь она — плоть от нашей плоти.

— И где же они?! Где, дьявол тебя раздери, моя дочь?! — Амлайб шагнул в круг света, и его пальцы побелели на рукояти.

— Нас постигла беда... — Свейн на мгновение отвёл взор. — Пленные русичи подняли мятеж и бежали, прихватив её с собой. Но Хокон уже на тропе. Он найдет их. Он вернёт свою жену... или выжжет их землю до самого моря.

— Лжец! — выплюнул мормэр, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Ты жалкий, скользкий гнус, Свейн! Твой язык двоится, как у змеи!

Амлайб сделал резкий шаг вперёд, и воздух в зале, казалось, зазвенел от ярости.

— Gairmim breithiúnas Dé ort! — вскричал он, переходя на священное наречие своих предков. — Призываю Суд Божий на твою голову, дан! Пусть Христос станет меж нами сегодня, и пусть земля пожрёт твою бесчестную кровь!

С этими словами он с лязгом вырвал меч из ножен и уже занёс тяжёлый клинок, чтобы вогнать его в землю у ног конунга в знак смертного вызова…

— Постойте! — Токе бросился наперерез, заслонив собой Свейна и едва не коснувшись грудью острия. — Мой конунг говорит правду! Опусти сталь, мормэр! Выслушай свидетелей, а потом решай — лить ли здесь кровь!

— Твои люди — псы, не знающие чести! — выплюнул Амлайб. — Они посмели тронуть её, я чую это. И если она мертва из-за их похоти или твоей небрежности... клянусь всеми богами, которых ты предал, я залью твои земли кровью!

Свейн резко подался вперёд, и его лицо оказалось в дюйме от лица Амлайба.

— Мои «псы» уже накормили воронов своей плотью — я лично казнил тех, кто выжил и нарушил мой приказ. Моё слово — это закон от берегов Дании до туманных островов. Ты хочешь войны, когда Англия лежит перед нами, как переспелый плод? Ты хочешь делить крохи, когда мы можем забрать весь мир?

Он сделал паузу, давая ярости Амлайба немного остыть, а затем добавил с ледяным спокойствием:

— Мойра жива. Я чувствую это так же ясно, как чую запах грядущей бури. Они не утонули. Они ушли. И если ты хочешь вернуть дочь, тебе нужен мой флот и мои соглядатаи, а не бессмысленная резня в моём зале.

Напряжение в воздухе было почти осязаемым — казалось, достаточно искры, чтобы всё вспыхнуло. Амлайб тяжёло дышал, его пальцы до белизны сжимали край стола. Наконец, он медленно отстранился.

— Я даю тебе время, Свейн, — прохрипел отец Мойры. — Но помни: если я узнаю, что ты ведёшь со мной двойную игру... никакая корона не спасёт твою голову от моего топора.

Когда шаги Амлайба затихли, Свейн повернулся к Токе. Его лицо было бледным, но решительным.

— Он не поверил мне до конца, — прошептал конунг. — И он прав. Токе, вели Хокону удвоить усилия. Если Мойра попадёт в руки моих врагов раньше, чем ко мне — вся моя великая империя рухнет, не успев родиться. Эта шахматная партия становится слишком кровавой даже для меня.

Когда шум в чертоге утих, а разъярённый отец Мойры ушёл, Свейн тяжело опустился на трон. Лицо его казалось высеченным из серого камня.

— Это было трудное соглашение, Токе... — продолжил разговор Свейн, не глядя на верного соратника. — Мы выторговали срок лишь до первых морозов. Ярость Амлайба подобна извержению вулкана. Я вижу, что он не верит ни единому моему слову. Смерть тех идиотов, что нарушили мой приказ и упустили девчонку, ничего не исправит. Моё слово — слово конунга! — было попрано их глупостью.

Конунг сжал подлокотник кресла так, что старое дерево скрипнуло.

— Если Хокон не найдёт Мойру до того, как замёрзнут фьорды... — Свейн замолчал, и в этой тишине отчётливо послышалось тяжёлое дыхание Токе. — Тогда голова моего брата ляжет на плаху. А после — мне самому отвечать перед Судом Божьим. Скотт не примет иной виры за свою честь.

Токе хотел было возразить, но встретил ледяной взгляд конунга и промолчал. Оба знали: в этом мире за клятвы, данные на крови и кресте, платят только головой.

Свейн подошёл к столу, на котором лежала карта северных морей, и с силой ударил по ней кулаком.

— Но это лишь начало моей большой игры, Токе. Пусть Амлайб тешит свою ярость, пусть Хокон ищет тени. Мои цели выше их мелких обид. Я стану единым королём! Норвегия падёт к моим ногам, а Англия… Англия станет жемчужиной в моей короне. Я объединю Север под своим мечом, и ни одна девчонка, ни один шторм не остановят поступь Свейна Вилобородого!

Амлайб мак Гилле-Бригте мормэр Геллоуэя.

Внешне Амлайб затих, но внутри него клокотало холодное недоверие. Слова Свейна упали, как пустые семена на каменистую почву — ни одно не пустило ростка веры в его сердце. Даны лгут так же легко, как дышат морским туманом.

«Только бы она была жива...» — эта мысль единственным гвоздём держала его рассудок. Мойра, его сокровище, его свет, запертый в этом мрачном северном краю. Если с её головы упал хоть волос, этот чертог станет курганом для каждого, кто в нём пирует.

Мормэр едва заметно шевельнул пальцами, подавая знак своему самому верному человеку — тому, кто привык быть тенью среди теней. Приказ был безмолвным, но ясным: следить. Следить за каждым вздохом Свейна, за каждым шагом этого рыжего змеёныша Хокона, который посмел назвать себя её мужем.

Амлайб знал: правда не лежит на поверхности. Она прячется в щелях между камнями фьордов данов. И его собственный замок! Чтобы чужаки бесшумно проникли на женскую половину, миновали стражу и точно нашли покои дочери мормэра... нет, здесь не обошлось без предателя. Кто-то из своих, кто-то, кто ест с ними один хлеб, открыл засов и указал пальцем в темноту.

Вопросы жалили его, словно лесные осы. Где она? С кем? В чьих грязных руках томится его кровь? Но сквозь туман ярости проступало странное, почти сверхъестественное знание — древнее чутьё предков-провидцев. Она жива. Он чувствовал биение её сердца, далекое и тревожное, как звук колокола в бурю.

Амлайб поймал взгляд своего «главного из теней» и коротко кивнул. Охота за правдой началась. Теперь, пока Хокон будет рыскать по морям и лесам, люди Амлайба будут вскрывать тайны, слой за слоем.

Путь домой. Мойра и Эдвард.

Путь на закат солнца стелился под копыта коней бесконечной лентой, свитой из дорожной пыли, речного тумана и лесных шорохов. Благодаря доброму имени Степана и весу его серебра, путники не знали нужды: едва один отряд дружинников достигал границ своих земель, его сменял другой — верные люди, связанные со Степаном узами старой дружбы или долга. В землях тевтонцев, где правил суровый, но справедливый император Оттон III, ещё совсем юный, но уже носивший тяжкое бремя власти под присмотром регентши Феофано, их принимали с почётом.