Мать не прожила долго после войны — туберкулёз не оставил ей шанса. Но она успела дать мне имя. Тор. Мощное, древнее имя, которое в её устах превратилось в нежное «Торик». А я, маленький глупый мальчишка, не выговаривал букву и переделал себя в Толика. Анатолия.

Хоконов... Теперь я понимал, откуда эта фамилия. Дед просто записал меня на свой лад, сохранив эхо того имени, которое носил мой настоящий отец. Хокон.

И вот теперь я здесь. В теле человека, которого зовут так же, как моего предка. В десятом веке, в мире, о котором мой отец-датчанин, возможно, слышал лишь легенды. Это не просто реинкарнация. Это возвращение к истокам. Мой дед-лесничий учил меня понимать лес, лечить раны и быть сильным. Видимо, пришло время применить эти знания здесь, в теле этого жестокого ярла, чтобы исправить то, что он натворил.

Дед был моей единственной академией. Он не признавал пустых разговоров, считая, что мужчина стоит ровно столько, сколько могут его руки. В карельской глуши он научил меня чувствовать лес, как самого себя: читать следы, находить целебный корень под слоем мха и выживать там, где другие видели лишь холод и смерть. Я знал язык трав, умел плотничать так, что стружка летела белым кружевом, и владел ножом не хуже, чем он — своим старым ружьем. Мог лечить животных, быть сантехником и слесарем — словом мог, все то, что должен знать и уметь мужчина.

«В лесу нет места слабости, Торик», — говаривал он, и я верил.

Но тогда, будучи наивным мальчишкой, я грезил о другом. Мне казалось, что моё призвание — не спасать заблудившихся грибников, а лечить людей в чистых белых кабинетах. С аттестатом в кармане и надеждой в сердце я рванул в город, штурмовать медицинский институт.

Реальность оказалась циничнее моих мечтаний. В те годы не было конвертов под столом, зато процветало то, что было посильнее денег — «блат». Заветные списки заполнили дети нужных людей, а мне, внуку лесничего из Сортавалы, места не нашлось. Экзамены я сдал, но система меня выплюнула.

Я не стал горевать долго. Той же осенью, под шелест увядающей листвы и крики улетающих птиц, я сменил гражданский пиджак на армейскую шинель. Армия стала моим вторым домом, а дедовы уроки — единственным, что помогло мне там найти своё место.

Судьба распорядилась мудро: службу я нёс в погранвойсках, совсем рядом с родным домом. Карельские скалы и потаённые тропы, которые я знал как свои пять пальцев, сослужили мне добрую службу. Пока другие плутали в тумане, я чувствовал границу кожей — так, как учил дед.

Там, среди суровых будней и ночных дозоров, я встретил человека, который определил мою жизнь на десятилетия вперед. Старший прапорщик Кузьменко, начальник ветеринарно-фельдшерского пункта, был мужиком тёртым и проницательным. Увидев, как ловко я управляюсь с лошадьми и как чувствую боль любого животного, он однажды сказал прямо:

— Слушай, Толя, не искушай ты судьбу с этим своим «человеческим» мединститутом. Иди в ветеринары. Зверь — он честнее человека, а характер у тебя наш, пограничный.

Кузьменко предложил план: сверхсрочная служба, заочная учёба в техникуме и место в его пункте под его же крылом. Он обещал характеристику, которая открывала любые двери, и слово своё сдержал. Я последовал его совету и ни разу — ни единого разу в жизни — об этом не пожалел. Работа с животными дала мне то спокойствие и силу, которые не раз выручали в самые тёмные времена.

Служба шла своим чередом: армейская дисциплина стала моим вторым «я», а ветеринарное дело — призванием. На последнем курсе техникума в мою жизнь ворвалась Раиса. Она училась на учителя начальных классов — высокая, статная, с той особой смелой улыбкой и жизнерадостностью, которая влюбляет в себя мгновенно. Мне казалось, я поймал удачу за хвост.

Правда открылась позже и оказалась куда прозаичнее моих романтических грёз. Раиса искала не любви, а спасательный круг. Её «пламенная страсть» испарилась вместе с объектом любви, как только тот узнал о беременности. И тут на горизонте появился я — «бесперспективный» прапорщик, зато надежный, как скалы Ладоги.

Жестокая ирония судьбы настигла меня в кабинете нашего начмеда. Глядя в результаты анализов, он сочувственно разъяснил мне, что после одной «пустяковой» детской болезни я никогда не могу иметь детей. Стасику к тому времени было уже три года. Я любил его всем сердцем, и это знание резануло по живому. Но Раиса не стала ждать моих решений — она ушла «в закат» вслед за новой мечтой, оставив ребенка мне.

Так я остался один с трёхлетним сыном, который не был моим по крови, но стал только моим.

Жизнь в Сортавале текла своим чередом, размеренно и трудно, как воды Ладоги в шторм. Чтобы у Стасика было всё — от новых ботинок до хороших книг, — я тянул за двоих. Школа прапорщиков, ускоренный курс на агронома, бесконечные дежурства... В итоге я принял пост своего наставника, возглавив ветеринарный пункт отряда.

Когда Союз приказал долго жить, армия выдала мне пенсионное удостоверение и отправила на покой. В пятьдесят лет я стал «молодым пенсионером» с огромным багажом знаний и старыми мозолями.

Но было в моей жизни ещё одно испытание. Когда Станислав был на пороге выпуска из школы, в дверях возникла Раиса. Теперь она была не той беглянкой, а лощёной женой большого чиновника. Сын поначалу ощетинился, но время и возможности — страшная сила. Муж Раисы открыл перед парнем двери престижного вуза, и мой Стасик, мой Торик-маленький, постепенно превратился в важного человека.

Он не забыл меня. Именно он в эти лихие девяностые предложил: «Батя, хватит на государство спину гнуть, давай откроем свою клинику. Ты будешь главным». Четыре года мы строили этот бизнес, четыре года я был директором, врачом и хозяином... Пока осенью девяносто седьмого в мой кабинет не вошел наркоман с ножом…

Я лежал на жёстком ложе Ярла Хокона, и горькая усмешка едва не коснулась моих губ.

«Директор клиники, пограничник, ветеринар, агроном...» — перечислял я про себя. Судьба сделала круг. В той жизни я воспитал чужого сына как своего, и здесь, похоже, история повторялась. Мойра ждала ребенка от монстра, чьё тело я теперь занимал. Хотя тело-то теперь моё, значит и дитё — моё.

«Сеятель-коновал» — так в шутку, а иногда и с большим уважением, называли меня мужики в отряде. И ведь не спорил: диплом агронома и ветеринарная практика в погранвойсках превратили меня в универсального солдата тыла. Я знал, когда бросить зерно в карельскую землю, чтобы оно не вымерзло, и знал, как зашить вспоротый бок овчарки или выходить захворавшую лошадь.

Этот опыт «сеятеля-коновала» стал моим внутренним стержнем. Даже когда сын выстроил для меня сверкающую белым кафелем клинику, под халатом директора всё равно билось сердце того самого фельдшера, который не боится ни крови, ни навоза, ни тяжёлого труда.

И вот теперь, лёжа в теле этого викинга — этого высокородного мясника Хокона, — я чувствовал, как мои старые навыки «коновала» пробуждаются. Я кожей ощущал воспаление в ране на виске, по запаху в комнате понимал, какими травами меня пытались лечить, и знал: если я хочу выжить в этом десятом веке, мне придется вспомнить всё, чему учил дед-лесничий и прапорщик Кузьменко.

Здесь не будет антибиотиков и стерильных скальпелей. Здесь будет только мой опыт, умелые руки и воля пограничника, который не привык отступать.

Дверь скрипнула. Кто-то вошёл в комнату. Судя по легкому шагу — Мойра вернулась от отца.

Понравилось? Забирайте в библиотеку и посыпайте звёздочками ⭐✨ Это как печеньке добавить шоколадную крошку — сразу вкуснее!

Амлайб кипел от бессильного негодования, чувствуя, как ярость сухим комом застревает в горле.

Как ловко, как безжалостно обыграл его брат Отрик! С какой дьявольской искусностью этот монах плёл свою паутину, набрасывая на каждое звено липкой лжи полупрозрачный покров благочестия. Он прикрывал свои сети высокими словами о небесном правосудии и смиренной воле Божией, и голос его, тихий и вкрадчивый, проникал в самую душу. Отрик убеждал — настойчиво, но с кротко опущенными долу глазами, — что лишь этот путь ведёт к истинному правосудию, единственно верному пред ликом Творца.