Раз уж меня занесло в этот суровый век, придется обживаться — обратного билета в кассе мироздания не выдали. Работы тут — непочатый край, куда ни глянь. От элементарной гигиены, о которой здесь, похоже, и не слыхивали, до политических интриг, где каждый второй спит и видит, как бы прирезать ближнего. Ёлки-палки, да я со своими знаниями и опытом для этого мира круче академика Курчатова. То, что в моём времени называлось «лошадиный доктор», для местного уровня — недосягаемое светило медицины. Смех, да и только. Главное — не зарываться.

Но смеяться рано. Нужно будет всё осмотреть хозяйским глазом: и замок, и людей, и окрестные пустоши. Разобраться, кто здесь дышит верностью, кто точит нож за пазухой, а кто просто выжидает удобного момента. Нужно наметить чёткий план, иначе эта эпоха перемелет меня вместе со всеми моими амбициями.

Голова после удара подсвечником всё еще ныла тупо и глухо, словно напоминая: «Тише едешь — дальше будешь, Толян». Геройствовать пока не с руки.

Сперва — выжить. Затем — укрепиться.

А уж когда встану на ноги крепко — начну гнуть этот мир под себя. Если, конечно, получится. Так, отставить сомнения, всё получится.

Так, а что же мне делать с женой? Мойра… звучит почти как «мойва». Рыбка моя.

Итак, рыбка моя, ты у нас в положении и набедовалась за эти месяцы так, что иному мужику не снилось. Конечно, местные дамы — народ выносливый, в поле рожают, в седле умирают… Однако поберечь тебя надо. Врачей здесь — ноль, акушерки — полусумасшедшие бабки с заговорами, ни тебе анализов, ни патронажа, ни новомодного УЗИ. Значит, первый пункт моего плана «Спасение старшего прапорщика Хокона» — это личное ведение беременности собственной жены.

Отлично. Значит, начинаем с азов. Вода. Чистота. Питание. Прогулки. Спокойствие.

Я невольно направил взгляд на Мойру, сидевшую в соседней телеге. А она ведь красивая, рыбка моя… Личико округлилось, кожа матовая, а уж формы… сисечки знатные, налитые, губки капризные, сочные.

И тут я почувствовал, как внизу, в штанах, мой новый мужской «инструмент» отчётливо и бодро отозвался на этот осмотр.

Тьфу ты, ёлки-палки! Значит, всё-таки я хлопец хоть куда, и никакая она мне не внучка. Тело-то молодое, кровь бурлит, и инстинкты у этого ярла работают как часы. Что ж, спасибо за вторую молодость, мироздание. Похоже, в этом суровом средневековье мне скучать не придется.

Главное теперь — не напугать её раньше времени своим «врачебным вниманием». А то ведь опять подсвечником прилетит, и прощай, медицина.

Но стоп.

Она пережила плен. Насилие. Страх.

И удар подсвечником — между прочим, заслуженный.

Сейчас ей нужен не самец с гормонами, а опора.

Значит, сначала — доверие. А уж потом… посмотрим.

Начало ноября в северных землях выдался на редкость милостивым. Небо над Гэллоуэем раскинулось призрачно-голубым шёлком, по которому медленно тянулись облака, пушистые и густые, словно нечёсаная овечья шерсть. Воздух полнился густым ароматом влажного вереска и прелой листвы, в который вплеталось терпкое, солёное дыхание моря. Леса у подножия цитадели Мак Гилле-Бригте уже сдались осени: лишь старые дубы ещё упрямо держали медную броню листвы, в то время как берёзы и ясени стояли почти нагими, пропуская сквозь ветви тусклое серебро холодного света.

Сам замок мормэра застыл на скалистом гребне, будто грозный страж долины. Грубые стены из серого камня, иссечённые дождями и временем, казались живым продолжением утёса. Над двором господствовала главная башня — тяжёлая, угрюмая, она словно придавливала землю своей мощью, а к ней, точно крылья раненой птицы, прижимались низкие жилые пристройки.

Когда мы прибыли, тесть — а теперь, выходит, мой тесть — мормэр Амлайб не стал тратить время на гостеприимные церемонии. Он принял меня в узком зале у южной стены — месте, где камень стен казался ледяным на ощупь, несмотря на яростно трещавшие в камине дубовые поленья. Тесть стоял у массивного стола, вцепившись в его край узловатыми пальцами, и его взгляд, тяжёлый и серый, как прибрежная галька, буквально пронизывал меня.

— Ярл Хокон, — нарушил он тишину. Голос его был сухим, как треск костра. — Слово дано, договор скреплён кровью и элем. Отныне ты муж моей дочери.

Он замолчал, и в этой паузе отчётливо послышался свист ветра в бойницах.

— Но не думай, что печать на пергаменте даёт тебе власть над ней. Я знаю, как живут ярлы на ваших туманных берегах. Знаю о твоей славе, о набегах, о кровавых пиршествах… и о том, что следует за ними.

Последние слова он процедил с таким ледяным презрением, что смысл дошёл до меня быстрее, чем сработал перевод.

— Посему слушай и запоминай: я буду твоей тенью, ярл. Если хоть одна слеза упадет из глаз моей дочери по твоей вине… — его ладонь тяжело, как топор по плахе, ударила по столу. — Клянусь всеми святыми Альбы и тенями моих предков: я заставлю тебя захлебнуться этой болью.

Я не отвел глаз. В этом мире слабость стоила жизни, а оправдания — чести.

— Я услышал тебя, мормэр, — ответил я, чеканя каждое слово.

Амлайб ещё долго всматривался в моё лицо, словно пытался разглядеть за спокойствием истинную натуру северного волка, а затем коротко, по-военному, кивнул.

— Хорошо. Тогда живите.

Нас с Мойрой определили в западное крыло. Помещения здесь были под стать хозяину: аскетичные и неприветливые. Небольшая зала с чадящим очагом, спальня и каморка для служанки — всё это больше напоминало добротную тюрьму, чем покои знати. Окна-бойницы, забранные тяжёлыми дубовыми ставнями, почти не пропускали свет, а пол из голого камня был отполирован до зеркального блеска подошвами многих поколений Мак Гилле-Бригте.

Я прошёлся по залу, и по спине пробежал неприятный холодок. Сквозняки здесь чувствовали себя полноправными хозяевами: они бесцеремонно шуршали по выцветшим гобеленам, заставляли пламя светильников биться в конвульсиях и приносили с собой терпкий, зябкий дух сырой земли и соли. Холод камня пробирал даже сквозь толстую кожу сапог.

— Да уж… «Уютное гнёздышко», — пробормотал я. — Если ударят морозы, тут можно будет соревноваться, кто быстрее превратится в ледяную статую.

Профессиональная деформация сработала мгновенно. Мозг, привыкший к комфорту и логике, начал набрасывать план «реновации»:

Щели законопатить шерстью или мхом. На пол — доски, а сверху — тяжёлые ворсистые шкуры. Поставить двойные ставни с кожаной прокладкой. Разобраться с дымоходом, чтобы тепло грело стены, а не Альбу.

Работы — непочатый край. Но я вовремя одернул себя.

Если я прямо сейчас схвачусь за инструменты, у местных возникнет резонный вопрос: с какого перепуга ярл Хокон вдруг озаботился герметичностью помещений? Прежний владелец этого тела, по слухам, был парнем простым и умел три вещи: пил до беспамятства, дрался до хруста костей и ходил в набеги. Иногда — всё это одновременно. Хозяйственные хлопоты и уют в его систему координат не вписывались в принципе.

Я криво усмехнулся. Ещё решат, что в их грозного зятя вселился дух домовитого гнома или, чего доброго, «добрый народец» подменил ярла в колыбели или не дай бог решат бесов изгнать из меня.

Нет, спешка — плохой союзник. Ломать вековой уклад нужно осторожно. По капле. Чтобы каждое новшество выглядело не как прогрессорство, а как очередная странная прихоть богатого северного волка.

Я обернулся.

Мойра стояла у узкого окна и смотрела на осенние холмы. Ветер трепал выбившиеся из-под покрывала золотистые пряди её волос. В мягком свете осеннего дня её лицо казалось почти прозрачным.

Она держала ладонь на округлившемся животе.

И в этот момент я вдруг ясно понял: все мои планы, щели в стенах, полы и прочие инженерные подвиги — это, конечно, важно.

Но главное теперь — не замёрзнуть этой зимой не только в каменных стенах, но и в собственной семье.

А это, как я уже начал подозревать, будет задачей посложнее любой стройки.