Пока в Еллинге Токе отбирал самых красноречивых лжецов, а Свейн выковывал из позора «священный союз», на другом краю моря, среди ревущих валов, Мойра судорожно сжимала холодную рукоять дамасского кинжала. Яшма на эфесе и те самые «слезы Фрейи», тускло мерцали в брызгах пены, словно издевка: то, что в замке называли утренним даром мужа, для неё было единственным орудием мести и залогом горькой свободы.

Две правды столкнулись в этой холодной бездне. Одна — торжественная и фальшивая, запечатанная воском и громким именем конунга. Другая — окровавленная и подлинная, бьющаяся в груди беглянки на щепках разбитой карги. Нити судьбы затягивались в узел, который уже невозможно было распутать словами; теперь только время могло решить, чья правда станет историей, а чья — канет в пучину вместе с обломками судна.

Оказавшись на берегу, беглецы, немного отдохнув, огляделись. День был серым, прохладным; над водой стелился лёгкий туман, и лишь редкий крик птицы нарушал тишину. Море осталось за спиной — тёмное, равнодушное, будто и не было там ни страха, ни крови, ни погони.

Степан прищурился, вглядываясь в серое марево горизонта, где небо еще нехотя расставалось с грозовыми тучами. Память бывалого воина, истоптавшего эти места в походах, не подводила: он знал эти берега так же верно, как рука знает привычную тяжесть меча.

С одной стороны, совсем недалеко от берега, лежала колония данов — Хадебю. Туда вели удобные пути, там были люди, огни, шум — и там же была быстрая погибель для тех, кого ищут.

Он медленно повернулся в другую сторону.

Там начиналась суша. Запущенный тракт уходил вглубь, теряясь среди кочек и низин. Болота тянулись полосой, неприветливые, вязкие, но надёжные — не каждый рискнёт преследовать беглецов по такой дороге. За ними начиналась уже иная земля.

Степан тяжело опёрся на плечо Эдварда. Бок его, рассечённый обломком палубы при крушении карги, багровел сквозь наспех наложенную повязку из обрывка плаща, но старая закалка дружинника не давала ему пасть.

— Там, — тихо сказал Степан, указывая рукой. — Через болота.

Мойра посмотрела туда, куда он показывал: путь казался тяжёлым, но в нём было главное — надежда.

— Идти надо, — прохрипел он, превозмогая жгучую боль. — С одной стороны дымит Хадебю, логово данов, — туда нам ходу нет. С другой, вглубь по суше, лежат болота и заброшенный тракт. Дальше будет земля славян, — продолжил он, будто рассуждая вслух. — У меня там свой человек. Надёжный. Его вотчина неподалёку.

Он помолчал, словно вспоминая прошлое.

— Мы с ним из старшей дружины князя Владимира. Он, как и я, ходил под дядькой Добрыней, человек верный, не спросит лишнего.

Степан глубже вдохнул прохладный воздух.

— Там передохнём. Разживёмся одёжой, лошадьми. А оттуда до моей вотчины — всего ничего пути.

Он посмотрел на спутников — усталых, грязных, но живых.

— Если пойдём сейчас и не будем мешкать, — добавил Степан, — к ночи выйдем из худшего.

И они повернули прочь от моря, туда, где начиналась трудная дорога — но дорога к спасению.

Они двинулись прочь от ревущего прибоя, углубляясь в густую чащу. Июньский лес встретил их парной духотой и гомоном птиц, не знавших о ночной буре. Едва они миновали первые ряды вековых дубов, как слух Степана уловил среди шелеста листвы хрустальное журчание.

— Родник… — выдохнула Мойра.

Среди замшелых камней, в прохладной тени папоротников, из земли бил чистый, как слеза, ключ. Беглецы, чьи губы потрескались от морской соли и жажды, бросились к воде. Они пили жадно, зачёрпывая влагу ладонями, чувствуя, как ледяная струя смывает горечь шторма и возвращает силы.

Степан, привалившись к стволу сосны, сделал несколько глотков и вытер рот тыльной стороной кисти.

Мойра посмотрела на раненого воина. В лучах летнего солнца, пробивавшихся сквозь кроны, его лицо казалось высеченным из камня, и она поняла: этот человек выведет их, даже если ему придется спорить со смертью.

Июньское марево над болотами стало невыносимым. Тракт, некогда служивший надёжной жилой между землями, теперь окончательно сдался трясине: гнилые гати уходили под воду при каждом шаге, а тяжёлый, сладковатый запах прели забивал лёгкие. Степан шёл, пошатываясь, его лицо посерело, а повязка на боку давно пропиталась чёрной, запёкшейся кровью.

— Еще немного, — хрипел он, вглядываясь в просветы между чахлыми берёзами. — Там, за гривой, вотчина Ратибора… Там дым очагов, там и стол, и кров…

Но когда они, измождённые и покрытые болотной жижей, наконец выбрались на твёрдую почву и поднялись на пригорок, слова застряли у него в горле.

Вместо крепких бревенчатых стен и высокого терема перед ними расстилалось пепелище.

Воздух был отравлен застарелым запахом пожарища. Поселение, которое Степан помнил процветающим и полным жизни, лежало в руинах. От изб остались лишь чёрные остовы печных труб, похожие на надгробные камни. Высокий терем боярина Ратибора, где когда-то пировали дружинники князя Владимира, превратился в гору углей и обрушившихся балок. Тишина здесь была мёртвой, пугающей — ни лая собак, ни мычания скота, лишь сухой шелест обгоревшей бересты на ветру.

— Здесь были даны… — выдохнул Макар, опуская Степана на землю.

Опытный воин смотрел на руины глазами, полными немой ярости. Его надежда на тёплый приём и помощь побратима рассыпалась пеплом под летним солнцем. Однако нужда заставила их действовать.

Они принялись обыскивать пепелище, и удача, словно извиняясь за суровость, улыбнулась им среди развалин. В полуподвале одной из сгоревших изб, куда огонь не сумел пробраться сквозь земляной накат, они нашли сундук с одеждой — грубой, пропахшей дымом, но сухой и чистой. Там же обнаружились запасы: мешок вяленого мяса и кувшин с медовухой, уцелевший в прохладе погреба.

Единственным уцелевшим строением на краю вотчины оказался старый сарай. Его крыша покосилась, а стены зияли щелями, но он стоял. Именно там, на остатках прелого сена, беглецы нашли свой приют.

Мойра, переодевшись в простую славянскую рубаху и тяжёлый шерстяной сарафан, принялась промывать рану Степана. Он пил медовуху мелкими глотками, и жизнь медленно возвращалась в его изнурённое тело.

— Ратибор не канул бы в небытие без следа, — едва слышно вымолвил Степан, вверяя свою печаль первым звёздам, мерцающим в провале крыши. — Стены эти помнят ярую сечу, но земля чиста, не приняла она павших. Стало быть, укрылись в лесной глуши, затворились в потайных скитах. Переждем же до рассвета, напитаемся силой. Вотчина моя всего в двух днях скаку по речному берегу, да только верхом мы — как на ладони, верная погибель. Придётся вновь мерить вёрсты пешком, пробираться сквозь хмарь болотную... Что ж, уповаю лишь на то, что ноги не подведут.

В ту ночь в хилом сарае, среди запаха гари и лесного безмолвия, они спали тревожным, но необходимым сном, зная, что враг может быть совсем близко, а друг — затерян в лесных чащах.

Рассвет едва коснулся пепелища, когда Мойра поднялась с прелого сена. В полумраке сарая она отыскала в сундуке мужскую льняную рубаху и плотные порты — простую одежду отроков. Стянув талию широким кожаным поясом и спрятав свои золотые косы под грубую шапку, она превратилась в юношу, в чьих глазах, однако, застыла недетская мудрость.

— Так лучше, — хрипло одобрили мужчины. — В портах через бурелом идти сподручнее, да и лишних глаз не привлечешь. Для случайного встречного ты теперь отрок.

Они разделили скудную трапезу: несколько кусков вяленого мяса, чёрствый хлеб, найденный в подполе, и глоток медовухи, обжигающей горло. Тело Степана после короткого сна в тепле сарая налилось тяжёлой, тягучей силой, а рана, промытая Мойрой, перестала пульсировать огнём.

— Уходим, пока роса не сошла, — скомандовал он. — Терем Ратибора сгорел, но дух его здесь. Смотри, Макар, — он указал на обгорелый косяк ворот, где топором была сделана едва заметная зарубка в форме ломаной стрелы. — Ратибор ушел к Старому дубу, в лесные дебри. Там у него схроны.