Они покинули разорённую вотчину, стараясь не смотреть на чёрные глазницы печных труб. Лес встретил их утренней прохладой и щебетом птиц, который казался кощунственным среди этого царства пепла. Впереди лежал путь — последний рывок к родному порогу Степана.

Путь к Земляному городищу Старой Ладоги, к родному порогу Степана, лежал через Велику Мшу, которую называли Гнилым морем. Это было царство Дрягвы, где под обманчиво зелёным ковром дышала смерть, а путь лежал по невидимым вёшкам, оставленным ещё во время первых конунгов, где смерть пряталась под обманчиво ярким изумрудным мхом. Июньский зной превращал эти болота в дышащий ядом котёл, и только волхвы знали тайный шифр этой гиблого места.

— Глядите в оба, — хрипло предупредил Степан, останавливаясь у кромки зыбуна. — Здесь нет земли, здесь только память предков под водой.

Секрет перехода был прост и страшен: идти следовало строго по затоплённым, скользким брёвнам древней гати, скрытой слоем мутной жижи. Шаг вправо или влево — и бездонное «окно» трясины сомкнётся над головой. И хотя на путниках не было тяжёлых кольчуг, способных утянуть на дно за секунды, само болото жадно ловило каждую слабую ногу.

Ориентирами служили старые вёшки, понятные лишь посвящённым. Мойра, щурясь от яркого солнца, видела лишь мёртвый лес, но Степан указывал ей на белеющие в камышах черепа лосей, насаженные на шесты десятилетия назад. Под определённым углом света на стволах мёртвых лиственниц вспыхивали древние затёсы — знаки, оставленные ещё первыми строителями Ладоги.

— Ногу ставьте туда, где кость белеет, — командовал Степан, осторожно пробуя шестом глубину. — И не смотрите вниз, смотрите на затёс. Болото чует страх, оно любит тех, кто сомневается.

Они двигались медленно, точно тени, балансируя на грани между жизнью и вечным сном в торфе. Испарения кружили голову, гнус облеплял лица, но жажда дома гнала их вперёд.

Ночевать приходилось на крохотных островках — твёрдых пятачках земли, затерянных в безбрежном океане Великой Мши. Эти островки, поросшие скрюченными берёзами, были единственным спасением от сырого дыхания бездны.

Степан безошибочно находил волховские схроны — потайные ямы, выложенные изнутри сухой берестой и укрытые дёрном так искусно, что непосвящённый прошёл бы в шаге и не заметил. В этих тайниках, оставленных жрецами богов для путников и дозоров, они находили спасение: запечатанные воском кувшины с ключевой водой и кожаные мешки с ржаными сухарями, сухими и твёрдыми, как камень.

— Пейте понемногу, — наставлял Степан своих сотоварищей, когда июньские сумерки, долгие и прозрачные, опускались на болота. — Вода здесь на вес золота, а сухарь — лучший щит против голода.

Они сидели, прижавшись друг к другу, не смея разводить костёр, чтобы не выдать себя дымом. Вокруг, в чёрных «окнах» трясины, рождались и гасли синеватые огни — болотные свечи, которые, как объяснил Степан, были душами неприкаянных. Но для беглецов, изнурённых переходом по затопленным брёвнам, этот крохотный островок был надёжнее любого замка. Мойра грызла сухарь, чувствуя, как его простая, грубая сила возвращает ей волю, а шёпот Степана о близкой Ладоге убаюкивал её лучше колыбельной.

Два дня пути канули в зыбкое марево болот, и лишь на рассвете третьего небо над Великой Мшой расчистилось. Когда же ярое солнце взошло, превращая трясину в расплавленное золото, древние затёсы на лиственницах вспыхнули один за другим, точно путеводные искры, зажжённые незримой рукой предков.

И в этом сиянии, сквозь ядовитые испарения и шёпот камыша, впереди наконец проступила земная твердь — высокая, незыблемая гряда холмов, поросшая могучими соснами. Она высилась над болотом, как борт драккара над пучиной, обещая конец изнурительному танцу на затопленных брёвнах и долгожданный покой под защитой родных берегов.

Там, за завесой вековых сосен, уже угадывалось предместье — живое дыхание жизни, предшествующее грозному величию Земляного городища. Впереди, увенчанная дубовым частоколом, возвышалась древняя твердыня, чьи валы вгрызались в небо, подобно застывшим волнам самой земли. Здесь, в этом суровом перекрестке миров, Степана помнили как верного пса великого князя — воина, чья преданность была твёрже ладожского гранита, а меч не знал пощады к врагам Руси. Для Мойры же и её изнурённых спутников эти стены, пахнущие дёгтем, дымом и силой, стали маяком надежды. В их тени, под защитой славянских щитов, они уповали обрести не просто кров, но долгожданное исцеление от всех штормов, что терзали их души на долгом пути к дому.

Деревня боярина Волкова встретила их настороженно, почти враждебно — как встречают призраков, о которых лучше бы не вспоминать. Было ещё утро, то самое время, когда ночь уже отпустила землю, а день ещё не решился вступить в свои права. Туман стелился по улице, цепляясь за изгороди и крыши изб, дым из труб поднимался неровно, тревожно.

Четверо шли по дороге медленно. Трое мужчин и один отрок. Грязные, измождённые, будто вынутые из самой смерти. Их шаги были тяжёлыми, и всё же уверенными — они шли не как беглецы, а как те, кто имеет право вернуться.

Первым заметил их пастух.

Он прищурился, вгляделся и резко произнёс:

— Боги… — прошептал он. — Да это ж… да не может быть…

Старуха у колодца обернулась, глянула и выронила ведро. Вода разлилась по земле, но она не заметила.

— Волков… — выдохнула она. — Степан Волков…

— Ты с ума сошла, — отозвался кто-то из-за плетня. — Его ж убили. Сам брат его сказал.

— Брат?! — хрипло спросила другая женщина, выходя из избы. — Андрей? Он же крест греческий принял, в купели у ромеев омылся. Клялся десницей своей, на древе своего нового бога божился, что видел….

— Говорил, тело видел… — пробормотал мужик, снимая шапку. — Говорил, варяги порешили. Мы ж по нём тризну справили.

Степан остановился. Эти слова ударили сильнее, чем рана в боку.

— Видел тело?.. — глухо повторил он.

Эдвард шагнул рядом.

— Предательство редко останавливается на одном, — тихо сказал он. — Даже после смерти.

— Это он, — вдруг крикнул кто-то из молодых. — Это боярин! Гляньте — походка, рост… глаза!

Люди начали сходиться, медленно, полукругом, будто боялись подойти ближе. Кто-то плакал, кто-то пятился, кто-то тянулся рукой — и тут же отдёргивал её, словно от огня.

— Если ты Степан… — громко сказала женщина средних лет, выходя вперёд. — Скажи: как звали твою мать?

— Ульяна, — ответил он без колебаний. — Ушла с первым снегом, когда мне было двенадцать.

Толпа зашумела.

— А коня твоего первого? — спросил старик.

— Бурый. Утоп в половодье, — ответил Степан и вдруг сорвался: — Да что ж вы?! Живой я! Домой вернулся!

Словно плотину прорвало.

— Живой… — Боги милостивые… — Значит, не сгубили…

Кто-то заплакал навзрыд. Кто-то упал на колени.

Они двинулись к терему — все разом, будто боялись, что если остановятся, видение исчезнет.

Терем боярина стоял, как и прежде, — высокий, крепкий, сложенный из тёмных сосновых брёвен. Низкий подклет взирал на мир прищуренными очами узких окон, а над ним горделиво возносилась горница, убранная в кружево резьбы. Там, в искусном плетении узоров, в вечном хороводе сошлись ярые солнца, вещие птицы и лесные звери, закольцованные в бесконечную вязь бытия.

Крутая кровля, крытая серебристым тёсом, венчалась резным коньком — гордая конская голова замерла, вечно неся дозор над вотчиной. Широкое крыльцо, исхоженное и выглаженное до блеска за долгие зимы, ещё хранило в своих порах память о тяжёлой поступи хозяина.

Дверь распахнулась.

На крыльцо вышла жена Степана.

Она не сразу поняла. Сначала просто посмотрела — и замерла. Потом шагнула вперёд, словно не веря глазам.

— Нет… — прошептала она. — Нет, это не может быть…

Степан поднял голову.

— Марфа.

Её крик был таким, что у людей перехватило дыхание.

— Живой! — закричала она. — Степан живой!

Она сбежала вниз, спотыкаясь, прижалась к нему, рыдая, била кулаками в грудь — от боли, от счастья, от всего разом.