— Мне сказали, что ты мёртв! — сквозь слёзы. — Андрей сказал… брат твой… клялся, что видел тебя убитым!

Степан побледнел.

— Он солгал, — тихо сказал он. — Или хотел, чтобы я был мёртв.

Марфа вдруг побелела ещё сильнее. Рука легла на живот.

— Стёп… — выдохнула она. — Ой… больно…

Она согнулась, застонала, и крик уже был другим — первобытным, женским.

— Роды! — вскрикнула толпа. — Воды отходят!

— В избу её, скорее!

Марфа схватила его за руку с такой силой, что пальцы побелели.

— Не уходи… — прошептала она. — Не сейчас…

— Я здесь, — сказал он твёрдо. — Я никуда не денусь.

В доме всё завертелось в торопливой суете. Женщины помогали Марфе, поддерживая её во время родов. Они занялись очисткой пола, простынями, пелёнками. Родила Марфа быстро: девочка хоть и немного недоношенная, но крепкая и голосистая, цепко держалась за жизнь. Степан, глядя на дочь, едва сдерживал радость.

— Макар, — он пошатнувшись, обратился к одному из своих спутников, — помоги мне.

Макар подставил плечо другу. Степан поднял младенца кверху и с улыбкой сказал:

— Дочь — солнышко наше ясное, нарекаю Ириной, боярышнею Ириной Волковой.

Марфа ослабела, но с облегчением выдохнула — с ней всё было хорошо. Спутников разместили в комнатах терема, Мойра мылась отдельно, о ней заботились женщины, баня для возвращенцев — Степана, Эдварда и остальных — была приготовлена, трапеза накрыта, и к вечеру они позволили себе сон.

На следующее утро, когда первые солнечные лучи проникли сквозь узкие оконца терема, Степан, Марфа, Эдвард и Мойра собрались в большой горнице.

— Надо рассказать вам о плене, — начал Степан, голос сдержанный, но твёрдый. — Два дня мы были в драккаре после захвата нашей ладьи, а на третий нас затолкали в сарай, где мы встретили Эдварда. Мойру купили утром того дня, когда мы сбежали.

— Это был предательский план, — добавил Эдвард, — кто-то выдал наши пути, знал всё заранее. Цель — сломать нас, лишить дома, семьи, надежды.

Степан кивнул:

— Предательство было вокруг нас. Нас продали. Но мы выстояли. И теперь мы вместе.

Мойра тихо добавила:

— Я не простая девушка из Альбы. Я единственная дочь мормэра Мак Гилле-Бригте, правителя Гэллоуэя. И меня наверное не купили… Кто-то в замке отца предал… Меня держали в плену, а в тот день меня забрал с драккара, где меня прятали, брат конунга Дании — ярл Хокон… Конунг Свейн… он просил моей руки для своего брата у моего отца… Отец был против.

Эдвард встал, поклонился и посмотрел на неё твёрдо:

— Я даю слово лорда Камбрии, что доставлю принцессу Мойру домой к отцу, как только доберёмся до моих владений. И буду оберегать весь путь до дома. Это для меня большая честь, леди.

Степан обратился к Марфе, лёгкое напряжение оставалось в голосе:

— Мы вернулись, живы, хотя каждый из нас испытал страх и предательство. Но мы снова вместе.

— Эдвард, — сказал Степан, присаживаясь у стола, — если бы не ты… Я бы утонул. Ты вынес меня из воды, когда силы меня покидали. Без тебя я был бы мёртв.

Эдвард кивнул молча, взгляд его был тяжёлый от воспоминаний.

— Мы все были на волоске, — продолжал Степан. — И обязаны помнить об этом. Каждый день.

В это время в горницу вошёл волхв — высокий, худощавый, с глазами, будто светящимися в сером утреннем свете. Его длинные седые волосы струились по плечам, одежда из тёмной ткани мягко колыхалась на ветру. Он остановился перед теремом и заговорил:

— Я зрел переплетение трёх жизненных путей, — негромко произнёс старец, и голос его поплыл в тишине, подобно дыму костра. — Степан, Эдвард, Мойра… Ваши судьбы связались в единый узел, словно нити в Великом Ковре. И они должны быть соединены.

— Соединены? — эхом отозвался Эдвард. — Но каков будет этот союз?

— Знаки родов ваших станут ключом к силе и нерушимой защите, — волхв обвёл их пронзительным взглядом. — Вам должно для каждого сотворить триединый амулет, что сплотит вашу мощь и станет незыблемой опорой для тех, кто придет после вас. Степану — лик волка с очами из зелёного малахита; Эдварду — гордый орёл, расправивший крылья, с глазами из лазоревого яхонта; Мойре — мудрая змея, чей взор сияет золотом тумпаза.

— И в чём же наш долг? — спросил Степан, и костяшки его сжатых кулаков побелели.

— В верности, — отрезал волхв. — Храните его превыше жизни. И если в грядущие века кто-то из ваших потомков воззовет о помощи, обладатель амулета не только вправе, но и обязан протянуть руку. Никто не должен быть отринут.

Старец поднялся, и тень его коснулась каждого:

— Теперь же мне надобно молвить с каждым наедине. У всякого из вас — своя тропа и своя ноша…

Первым под тяжёлый свод кельи шагнул Степан. Когда он вернулся, лицо его было сосредоточенным, а в глубине глаз затаилась тяжкая дума. Следом волхв призвал Эдварда. Тот вышел безмолвным, но былая тревога покинула его — во взгляде воцарилась холодная и ясная решимость. Последней настал черёд Мойры переступить порог тайны.

Мойра и волхв.

Мойра замерла у входа, не смея нарушить тишину. Она переступила порог робко, едва касаясь стопами прохладного пола, словно боялась, что само её присутствие может разрушить хрупкую ткань тайны. Дыхание её прерывалось, а пальцы судорожно терзали край плаща.

— Не бойся, дитя, — негромко молвил старец, и в его голосе проступила отеческая теплота. — Судьба не враг тебе, она лишь зеркало души твоей. Подойди и слушай, ибо стихии ныне говорят через меня.

Он воздел руки, и в тот же миг воздух в келье сгустился, наполнившись запахом прелой листвы. Пламя свечей вытянулось, задрожало, а стены будто раздвинулись, впуская рокот далёких гроз и шёпот вековых дубрав. Голос волхва сделался гулким, исходящим из самой утробы земли:

— Сверни со стези сомнений, дева. Я зрю твой путь сквозь туманы грядущего. Тебе должно вернуться к родному порогу и принять свою долю без трепета. Не о своей лишь душе стоит печься — на весах судьбы сотни жизней, люд неповинный, что без заступничества твоего сгинет, как сухая трава под косой.

Он шагнул в круг света, и очи его сверкнули пророческим огнем:

— Знаю, над сердцем твоим тяготеет тень. Ждёт тебя постылый — тот, кто перед миром уже назвал себя твоим мужем. И пусть не был ещё пройден брачный обряд, пусть не пели над вами священных песен, но в молве людской ты уже наречена его женой, и тень его воли уже легла на твой порог.

Он шагнул ближе, заглядывая ей в самую душу:

— Но не бойся людского пересуда. Ибо тот, кто по праву крови и духа станет тебе мужем — дважды умерший и дважды рождённый — уже отмечен в небесной книге. Перед ним ты предстанешь чистой, ибо истинный союз вершится не словом людским, а волей самой Судьбы. Он станет твоим берегом и твоей крепостью.

Мойра судорожно вздохнула, и этот вздох перерос в беззвучный, прерывистый всхлип. Слова волхва ударили по самому больному — по её чести и свободе. Она почувствовала, как позорный саван чужой воли окутывает её плечи. Быть женой в глазах мира, не будучи ею по сердцу, быть связанной невидимыми узами обряда, который еще не свершился, но уже признан толпой — это казалось ей клеткой, из которой нет выхода.

Её щеки вспыхнули лихорадочным румянцем гнева и стыда.

— Уже жена перед молвой?.. — прошептала она, и в голосе её послышалась горечь полыни. — Значит, клеймо уже выжжено, хоть я и не давала клятв?

Она обхватила себя руками, будто пытаясь защититься от невидимых взглядов тех, кто там, в её далеком доме, уже судил и рядил её судьбу. Но следом за холодом пришло озарение. Если обряд не пройден, если рука её не была отдана по доброй воле, значит, внутри неё остается уголок, неподвластный ни молве, ни постылому жениху.

Старец на мгновение замер, прислушиваясь к невидимому гулу, и его взгляд смягчился, обратившись к самой Мойре:

— Жизнь уже затеплилась в тебе, дева. Носишь ты под сердцем зерно, коему суждено прорасти великим правителем — слава его затмит солнце. И не один он будет: и сыновья, и дочери наполнят твой дом, а великая любовь омоет твоё сердце, как чистый родник омывает усталый камень.