Хокон молчал.

Он понимал: появиться открыто — значит поднять шум. А шум — это слухи. Слухи дойдут до Новгорода быстрее ветра.

— Есть путь иной, — сказал ярл. — Не путь ярла. Путь тени.

Хокон посмотрел на ярла и кивнув сказал:

— Да, решено, пошлём ходаков. Людей, что знают язык словен востока. Пусть не носят данских плащей. Пусть идут как купцы. Малую группу — троих, четверых. Они войдут в Ладогу тихо. Расспросят о путниках, что недавно прибыли, о женщине с необычным обликом. Если она там — найдут. И если будет возможно… уведут.

— О женщине… Так дело в женщине? Кто она? — удивился ярл.

Хокон медленно провёл ладонью по столу.

— Моя жена… А если она уже под защитой князя?

— Тогда тем более нельзя идти открыто. Вышеслав молод, но за ним стоит его отец. А Владимир не любит, когда на его земле решают чужие дела.

В зале повисла тишина.

За стенами гудел Хадебю, торговый узел северных морей. Отсюда дороги расходились к данам, к саксам, к фризам… и на восток — к рекам, что ведут к Ладоге.

— Через земли вендов путь короче, — продолжил ярл. — Но опаснее. И надо знать тайну тех троп.

— Вдоль побережья и дальше к устью великой реки — длиннее, но тише. Если они осторожны, они выберут длинный путь.

Хокон поднял взгляд.

— Она не глупа, — сказал он тихо. — И не ищет смерти.

— Тогда ищи её не как добычу, — ответил ярл. — А как тень ищет свет.

Долгое северное солнце клонилось, но не заходило.

Ночь в Хадебю была светла — июньское небо не темнело до конца, лишь наливалось холодной синевой. На причале тихо покачивались суда, и смола на их швах пахла терпко и горько.

В доме ярла собрались лишь избранные.

— Трое, — сказал хозяин Хадебю. — Не больше. Большее число привлечёт взгляд.

Хокон кивнул. Он уже сделал выбор.

Первый — Эйрик по прозвищу Тихий. Он бывал в восточных землях и говорил на языке словен так, что его принимали за местного варяга из Ладоги.

Второй — Хрольв, купец по роду, знавший цену мехам, янтарю и серебру. Его лицо не запоминалось — дар, редкий и ценный.

Третий — молодой, но быстрый Асмунд. Он молчал больше, чем говорил, и двигался легче тени.

Их облачили не в воинские плащи, а в простые одежды торговых людей. В сундуки уложили меха, бусы, весы и гири — всё, что нужно для правдоподобной торговли.

— Вы идёте не как воины, — сказал ярл Хадебю. — Вы идёте как люди, ищущие прибыль.

Хокон стоял у окна, глядя на гавань.

— В Ладоге, — произнёс он медленно, — вы услышите о путниках, что спаслись после крушения карги. О чужих, выброшенных морем. О женщине, что не похожа на местных.

Он повернулся к ним.

— Найдите её. Если она там — выведите из города. Без шума. Без крови, если возможно.

Ярл добавил:

— Данам там не рады. Говорите мало. Платите щедро. И помните: в Новгороде сидит князь Вышеслав, сын Владимира. Если о вас донесут, за вами могут прийти не трое, а тридцать.

Трое ходаков поклонились.

— А если её уже там нет? — спросил старший из трёх, хмурый человек с прищуром северянина, привыкшего верить лишь морю да стали.

В покое повисла тишина. За узкими окнами зала шумел летний ветер, гнал по причалу Хадебю тяжёлый запах смолы и солёной воды. Хокон медленно поднялся. Лицо его было сурово, но в глазах горел не тот холод, что бывает у воинов перед битвой, а иной — более тёмный и глубокий.

— Тогда идти по следу, — ответил он негромко, но так, что каждое слово легло на сердца, как кованый гвоздь. — Идти, пока не отыщете. По воде, по земле, по болотам вендов, по тропам словен. Где бы она ни была.

Он шагнул ближе.

— И слушайте меня хорошо. С неё не должен упасть ни один волос. Ни один. Клянусь именем отца моего и мечом моим — смерть тому, кто причинит ей вред. Будь то чужой или свой.

Трое склонили головы.

Хокон задержал взгляд на старшем.

— Вы идёте как купцы. Без доспехов. Без ярости. С речью мягкой и глазами внимательными. Найдите, где держат её, кто рядом с ней, кому она доверяет. Если придётся — выкупайте. Если можно — хитростью. Если нельзя иначе — ночью, тихо, как тень над водой.

Он отвернулся к окну, где за дальними крышами мерцала полоска моря.

— Но помните: она не добыча и не пленница. Она под моей защитой. И всякий, кто коснётся её с дурным умыслом, встретится со мной.

Ярл Хадебю молча кивнул. Он видел перед собой не только брата конунга — он видел человека, опаснее любой бури.

— Когда выступать? — спросил один из троих.

— С рассветом, — ответил Хокон. — Лето коротко, а следы остывают быстро.

И, словно печатью, добавил:

— Вернитесь с ней. Другого вам не дано.

На рассвете их судёнышко — не драккар, а скромная торговая ладья — вышло из гавани. Парус был сер, без знаков, без щитов вдоль борта.

Хокон стоял на причале, не двигаясь.

Он отправлял не людей — он отправлял надежду.

И теперь его судьба зависела от них, от их языка, их осторожности и от того, позволит ли Ладога забрать то, что, возможно, уже решила сохранить.

Тени за спиной.

Мнимые купцы покинули Ладогу в июле, когда седые туманы над Волховом сделались тяжелыми и студеными, а ночи начали красть свет у коротких дней. Весть о Мойре дразнила их, словно блуждающий огонек в топях: она неизменно была на шаг впереди. «Видели вчера», «ушла с отрядом на закате», «отплыла с первым утренним ветром» — эти крохи правды жгли сердце, но не давали схватить беглянку за край плаща.

Земли ляхов встретили их шелестом вековых дубрав и настороженным молчанием. Здесь путники ступали осторожно, словно по тонкому льду, платя за каждое слово звонким серебром или притворной улыбкой. Местные князьки, жадные до заморской рухляди, охотно открывали ворота, но слухи в их владениях текли быстрее речных струй. Те, за кем охотились трое, не были простыми бродягами — за их спинами стояли покровители, чья тень была длиннее и чернее лесной чащи.

В тевтонских пределах дороги стали уже, леса гуще, а лица — холоднее. Немецкие маркграфы держали рубежи в ежовых рукавицах; для них чужак был либо мешком с серебром, либо законной добычей. И всякий раз, когда казалось, что погоня вот-вот завершится, что лишь один день пути отделяет их от заветной цели — след рвался под пальцами, как гнилая нить в руках неумелой ткачихи.

Однажды они нагнали обоз у переправы через широкую реку. Старший уже видел в пыли след лёгкой повозки, слышал описание девушки с глазами, как синь озёр, что ехала под защитой знатного господина. Но к ночи тот господин получил грамоту с печатью — и обоз двинулся под охраной, куда купцам вход был заказан.

— Слишком высокого полёта птица, — сказал младший, глядя вслед удаляющимся факелам.

— Или слишком сильные руки её ведут, — ответил старший.

Два месяца минули в дороге, как началось исполнение приказа ярла.

Так, опаздывая на день, на час, на одно дыхание, они добрались до франкских земель.

Там дороги стали шире, города — каменными, а замки — тяжёлыми и неприступными. Над полями поднимались шпили аббатств, и звон колоколов разносился далеко, напоминая, что здесь правят иные законы и иная вера.

И трое поняли: теперь это уже не просто погоня.

Это игра при дворах. А в такой игре купцы без герба и имени — лишь пешки.

Но приказ ярла звучал в их памяти так же ясно, как в день отплытия:

«С неё не должен упасть ни один волос. Идите по следу».

И они пошли дальше — вглубь франкских земель, где надеялись наконец настигнуть беглянку и выполнить приказ ярла Хокона.

— Пред нашими очами уже второй бездыханный, милорд.

Амлайб не отрывал взора от застывшего лика мертвеца.

— Да, мой верный Юэн. Это второй мёртвый… — ответил он тихо. — Значит, мы идём по верному следу.

Юэн помрачнел, силясь разгадать думу господина: