— Верный след, милорд? В крови и прахе?

— Тот, чья душа объята страхом разоблачения, спешит замести за собою тропы, — отозвался Амлайб. — И если человек решился на смертоубийство дважды за столь малый срок — значит, мы уже у самого порога истины.

Амлайб замер, пристально вглядываясь в рану. Его пальцы едва коснулись краёв надреза, и в глазах блеснуло понимание, от которого Юэну стало не по себе.

— Вглядись пристальнее, Юэн, — голос Амлайба зазвучал вкрадчиво, точно шелест сухой листвы. — Удар нанесён не сверху вниз, как рубит в пылу сечи могучий воин, и не наотмашь, как бьёт в лесной тени грубый разбойник.

Он осторожно повернул голову мертвеца, обнажая страшную метку на бледной коже.

— Сталь вошла в шею под острым углом, снизу вверх, точно змеиное жало, проскользнувшее в самое средоточие жизни. Это рука того, кто ростом много ниже этого детища конюшни, но чья коварная воля твёрже и беспощаднее закалённой стали. Смерть пришла к нему легко, почти бережно, не оставив нападавшему ни единого пятна на одеждах.

Амлайб выпрямился, и в его глазах отразилось холодное небо Гэллоуэя.

— Только тот, кто привык к тишине покоев, а не к грому битвы, наносит раны с таким леденящим изяществом. Пойдём, Юэн. Истина скрыта там, где шёлк шуршит тише молитвы, а за кротким взглядом прячется остриё кинжала. Хотя, смотри… что это там?

Он поднял с земли клочок алого шёлка, зацепившийся за костяной скребок. Ткань была столь тонкой и нежной, что казалась лепестком заморского цветка, чуждого суровым ветрам Гэллоуэя.

— Тонкая работа, — вкрадчиво произнес Амлайб, поднося лоскут к лицу.

— От него исходит не только запах крови и лошадиного пота. Чуешь? Едва уловимый дух сладкой мирры и розовой воды.

Юэн нахмурился, вглядываясь в изящную нить.

— Господский шёлк, милорд? Но конюх... зачем ему хвататься за одежду вельможи?

— Он не просто хватался, Юэн. Он молил о пощаде того, чьего появления в стойлах никак не ждал в этот предрассветный час. Тот, кто нанёс этот удар, не обладает силой кузнеца, но владеет коварством тени. Этот разрез — изящный, почти неуловимый — не оставляет брызг на подоле. Убийца ушёл отсюда так же чисто, как и вошёл, оставив лишь этот кровавый лоскут как свидетельство своей минутной неосторожности.

Амлайб аккуратно спрятал шёлк в складки своего кошеля.

— В Гэллоуэй много шёлка и ещё больше тайн. Но лишь одна из них пахнет смертью и редкими благовониями. Идём. Нам нужно увидеть, кто из обитателей замка сегодня кутается в плащ плотнее обычного, скрывая прореху на дорогом наряде.

Июльский вечер опускался на земли Мак Гилле-Бригте медленно и тяжело, будто сама природа не желала касаться того, что случилось у подножия холма.

Замок, возвышающийся на каменном уступе над серыми водами залива, был освещён косыми лучами заходящего солнца. Башни его казались кроваво-рыжими, а тени — слишком длинными, словно они тянулись к телу, лежащему у кромки пастбища.

Тело нашли возле старой каменной ограды, там, где начинался спуск к болотистой низине. Молодой мужчина — помощник конюха, ещё утром живой и шумный — теперь лежал навзничь, с широко раскрытыми глазами, в которых застыло немое удивление.

Траву вокруг примяло, словно была борьба. На шее темнел след.

Лорд Амлайб стоял рядом, опершись на рукоять меча. Ветер шевелил его тёмный плащ, а седые пряди у висков блестели в закатном свете.

Рядом с ним — Юэн, верный слуга и спутник многих лет, мужчина лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами и тревогой.

Лорд Амлайб медленно перевёл взгляд на стены замка, где уже зажигались факелы.

— Продолжай следить. Не только за слугами… но и за Ирвином.

Юэн резко повернулся к нему.

— За вашим братом, милорд? Но он бастард. Он не может наследовать за вами.

Амлайб усмехнулся безрадостно.

— Закон — не единственное, что движет людьми, Юэн. Зависть, страх, жажда признания — порой сильнее права.

Юэн понизил голос.

— Вы полагаете, он замешан?

Амлайб помедлил.

— Я чувствую, что он тоже в этом есть… Не понимаю как. Но нить ведёт к нему.

Юэн посмотрел испытующе.

— Ваш дар, милорд? Он указывает на него?

На мгновение лицо Амлайба стало непроницаемым. Ветер усилился, и где-то над утёсами крикнула морская птица.

— Я не могу сказать ничего определённого, — ответил он наконец. — Это не видение. Не знак. Лишь холод в крови, когда он входит в зал. И тень за его словами.

Он вновь взглянул на тело юноши.

— Просто следи за ним. И за его окружением. Кто к нему ходит. С кем он шепчется. Кто исчезает после этих шёпотов.

Юэн склонил голову.

— Будет исполнено, милорд.

Солнце окончательно коснулось линии воды, и багровый свет угас. Замок Мак Гилле-Бригте погрузился в сумрак, а вместе с ним — и в тяжёлое ожидание.

Где-то внутри его стен плёлся заговор.

И в тени башен вечер казался гуще обычного, словно сама земля знала: кровь пролита не в последний раз.

В боуэре — уединённом павильоне во внутреннем дворе замка, где свила своё гнездо семья почтенного сэра Ирвина, — мерцал лишь одинокий фитиль, чьё робкое пламя едва разгоняло ночной сумрак. Это низкое помещение, подпираемое суровыми дубовыми балками, хранило на себе отпечаток благородной скромности: на стенах, вместо дорогих шпалер, чернели ветвистые оленьи рога, у ложа раскинулась шкура лесного зверя, а дубовый стол был завален грудой пергаментов и кубков, точно поле недавнего сражения.

Тяжёлый воздух, пропитанный горьким дымом очага и запахом влажной шерсти, казалось, застыл в ожидании грозы.

Сэр Ирвин замер посреди комнаты, тяжело опершись кулаками о столешницу. То был человек, перешагнувший полуденный рубеж жизни: крепкие плечи ещё помнили тягость железных доспех, но лицо его, изборождённое преждевременными морщинами, выдавало усталость души. В его тёмных волосах уже серебрилась изморозь седины, а взгляд — проницательный, но глубоко измученный — обличал придворного, который слишком долго дышал холодным воздухом чужого величия.

Перед ним стояла его дочь, Элли.

В этой восемнадцатилетней прелестнице, с её тёмными, лихорадочно блестящими глазами и каштановыми кудрями, которые в беспорядке рассыпались по плечам, странно сочетались девичья грация и яростное, почти озлобленное упрямство. Её тонкие губы были сжаты в бледную черту, а подбородок вздёрнут с тем безрассудным вызовом, который так часто предшествует или великому подвигу, или непоправимой беде.

— Что ты задумала, Элли? — пророкотал Ирвин, и голос его, тяжкий и глухой, всколыхнул тени в углах комнаты. — Говори, несчастная! Твоя ли рука причастна к исчезновению леди Мойры? И какая нить связывала тебя с тем бедолагой, чьё бездыханное тело ныне остывает в конюшне?

Лицо Элли мгновенно залил лихорадочный румянец, но то был не стыд, а пламя затаённой ярости.

— Я здесь ни при чём! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела сталь, смешанная с безумием. — Это сам Господь вершит свой правый суд!

Ирвин сделал тяжёлый шаг к дочери, и половицы под его сапогами жалобно скрипнули.

— Господь? — повторил он с невыразимой горечью, качая седой головой. — Ты смеешь поминать Его имя в оправдание злодейства? Ты ещё и кощунствуешь, дитя…

Девушка вскинула голову, и каштановые кудри разметались по её плечам, точно змеи на голове Медузы.

— А что мне остаётся?! — вскричала она, и голос её, сорвавшись на визгливую ноту, надломился от скопившихся слёз и злобы. — Почему судьба так щедра к ней одной? Почему ей — всё?! Она — сиятельная леди, и в женихи ей прочат самого лорда Ангуса, сына Эрка, чьё имя гремит по всему Стратерну! Скажи, отец, почему венец славы ложится лишь на её чело?

Она рванулась вперёд, и в её глазах, расширенных и блестящих, вспыхнул опасный огонь.

— Чем я хуже неё? Неужели лишь тем, что в моих жилах течёт твоя бастардская кровь?

Эти слова, брошенные с беспощадной меткостью, прозвучали в тишине боуэра подобно хлёсткому удару бича, оставив на лице старого рыцаря невидимый, но кровоточащий рубец.