— Ладно, — мой голос прозвучал глухо в полумраке комнаты. Я задержал взгляд на пляшущих языках пламени, которые, казалось, нашёптывали древние пророчества. — Утро вечера мудренее, Бьёрн.

Я коротким жестом указал на ложе:

— Ложись. С первыми лучами солнца нас ждут дела, не терпящие отлагательств.

Бьёрн ответил зевком столь богатырским, что его верный нож едва не выскользнул из загрубевших пальцев.

— Это по мне, ярл, — пробормотал он, уже во власти дремоты.

Я опустился на кровать, закинув руки за голову и вглядываясь в неверные тени на потолке. Тем временем Бьёрн, не знавший нужды в мягких перинах, сгрёб с лавки охапку овечьих шкур и мехов, обустраивая себе ночлег у самого очага.

Огонь вёл свою тихую беседу, потрескивая сухими поленьями, а за стенами, в щелях древней кладки, заунывно вторил ему холодный осенний ветер. Мой фелаг зарылся в мех, натянул его до самых плеч и спустя мгновение огласил комнату мерным, тяжёлым сопением спящего воина.

Я же ещё долго лежал с открытыми глазами. Слишком много лиц мелькало перед взором, слишком много недосказанных слов зависло в холодном воздухе этого замка. Тайны сплетались в тугой узел, и чужие игры затягивали нас в свой водоворот.

Но в конце концов даже встревоженный разум сдался перед изнурением дня. Веки отяжелели, я закрыл глаза, и вскоре тишину покоев нарушали лишь мирный треск дров да глубокое, мерное дыхание двоих мужчин, нашедших краткий покой среди надвигающейся бури.

Хокон.

Я пробудился в тот час, когда ночь ещё не сложила своих полномочий, но в воздухе уже чувствовалось робкое дыхание грядущего дня. За каменными стенами затих неистовый ветер, и в предрассветной мгле послышались первые, едва уловимые оклики птиц. В очаге, словно умирающие звезды, мерцали угли, отбрасывая на стены неверные багровые тени.

Я сел на ложе, погрузившись в чуткую тишину, которая бывает лишь перед самым рассветом.

Бьёрн сладко спал на своей импровизированной лежанке у камина, раскинувшись на мехах с той беззаботностью, с какой воины засыпают после доброй сечи или хмельного пира. Его храп, мерный и могучий, мог бы поспорить с грохотом северного прибоя.

Усмешка тронула мои губы.

— Подъём! — мой голос, сухой и резкий, как треск ломающейся ветви, разрезал безмолвие.

Метаморфоза была мгновенной. Бьёрн вскочил, точно подброшенный невидимой пружиной, и его рука в то же мгновение сомкнулась на рукояти меча.

— Где они?! — прохрипел он, дико озираясь по сторонам в поисках неприятеля.

Я спокойно поднял руку, останавливая его порыв.

— Полно, мой друг, — произнёс я с лёгкой иронией. — Нападения нет. Просто нас сегодня ждут великие дела.

Бьёрн медленно опустил меч и провёл рукой по лицу.

— Хокон… — пробормотал он. — Ты когда-нибудь слышал, что люди по утрам спят?

Я уже натягивал сапоги.

— Слышал.

Я посмотрел на него.

— Но это не наш случай.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно… что делать?

— Иди буди Орма, — сказал я. — И отправляйтесь на мой драккар.

Бьёрн кивнул.

— Привезти вещи?

— Всё, как я вчера говорил.

Я накинул плащ.

— Меха, сундук с серебром… и хёвудсмида с помощниками.

Бьёрн почесал затылок.

— И инструменты?

— И инструменты.

Он зевнул.

— Будем у тебя после завтрака.

— Буду ждать, — ответил я.

Сказав это, я вышел во двор.

Холодный утренний воздух окончательно развеял остатки сна, вернув мыслям былую остроту. Камни двора поблескивали от ночной росы, а на востоке небо едва заметно светлело, окрашиваясь в пепельные тона предрассветного часа.

Слуга, застигнутый мною у колодца, поспешно зачерпнул ведро и поднёс воду. Она оказалась ледяной, точно горный ручей, только что вырвавшийся из-под снежного плена. Я щедро плеснул её в лицо, чувствуя, как каждая капля возвращает телу бодрость, а духу — решимость.

— А теперь, малый, проводи-ка меня на кухню, — велел я.

Парень воззрился на меня с нескрываемым изумлением — не каждый день знатные лорды ищут дорогу к очагу в такой час. Однако мой взгляд не располагал к расспросам, и, не проронив ни слова, он покорно зашагал впереди.

Мы миновали узкий лабиринт коридоров и спустились в чрево замка. Здесь уже вовсю пульсировала жизнь: гремела медная утварь, жалобно стонали дверные петли, а в воздухе висел гул множества голосов.

Кухня встретила меня жаром и суетой. В огромном зеве очага ревело пламя, лизавшее бока тяжёлых закопчённых котлов. Вдоль стен тянулись бесконечные столы, едва дышавшие под тяжестью мучных мешков, пузатых мисок и плетёных корзин, доверху набитых снедью.

Я переступил порог и мой голос, привыкший перекрывать шум битвы, заполнил помещение:

— А ну-ка! Кто здесь правит господским столом?

Шум мгновенно захлебнулся. Из-за разделочного стола, неспешно вытирая руки, вышел мужчина лет сорока — статный здоровяк в засаленном переднике, чьи широкие плечи могли бы сделать честь любому воину.

Он смерил меня взглядом — дерзким, но острым, в котором не было и тени холопской глупости.

— Я, — отозвался он гулким басом. — Главный кухарь.

В его голосе прозвучало столько невозмутимого достоинства, будто он был не повелителем поварёшек, а могучим конунгом в своём чертоге.

Я коротко кивнул, оценив его выправку:

— Хорошо.

Я шагнул в круг света от очага, и вкрадчиво, но веско спросил:

— Поведай мне, мастер ножа и поварёшки, чем ты намерен потчевать леди Мойру в утренний час?

Кухарь равнодушно пожал плечами, словно речь шла о привычном ритуале, не требующем души.

— Для леди? — он принялся загибать толстые пальцы. — Яйца, солёный сыр, ячменная лепёшка… Ну и кубок молодого эля, разбавленного водой, дабы не туманить взор с утра пораньше.

Я медленно покачал головой, обрывая его перечень.

— Нет. Это не годится.

В глазах здоровяка промелькнуло искреннее изумление.

— Как это — нет? Чем же плоха господская трапеза?

Я заговорил негромко, но в каждом моём слове сквозила сталь приказа:

— Отныне и впредь на рассвете моей жене надобен свежий творог, вобравший в себя сладость трав.

Кухарь приподнял бровь, улавливая перемену в моём тоне.

— Стакан молока, ещё хранящего тепло утреннего удоя, — продолжал я, не сводя с него глаз. — Золотистый мёд и лепёшки, самые нежные, какие только способна выдать твоя печь.

Теперь он смотрел на меня иначе — с тем вниманием, какое мастер проявляет к другому мастеру, узнавшему сокровенную тайну.

Я выдержал паузу, обводя взглядом закрома, где в полумраке угадывались очертания корзин.

— А чем богаты ваши погреба из даров земли и сада? — осведомился я, и голос мой эхом отразился от сводов.

Кухарь на мгновение погрузился в раздумья, припоминая описи своих кладовых.

— Репа, — начал он неспешно, — морковь, что сластит в похлёбке, крепкая капуста да лук. — Он развел своими могучими руками в жесте бессилия. — Фрукты давно сошли, ярл. Зима стучится в двери. Разве что сушка, сморщенная, как кожа старого конунга.

Я уже открыл рот, чтобы выразить свое недовольство, но в глазах здоровяка внезапно вспыхнула живая искра.

— О! — воскликнул он, точно вспомнив о спрятанном сокровище. — Есть ещё лесные ягоды!

— Какие же? — я подался вперёд, заинтригованный этой вестью.

— Ребятня принесла вчера целый короб, — кухарь ухмыльнулся, и лицо его на миг стало по-мальчишески задорным. — Набрали в моховых топях кау-бери... и кислую фэн-бери.

Я мысленно усмехнулся, узнавая в этих названиях старую добрую бруснику и терпкую клюкву — северные рубины, в которых скрыта сила самой земли.

— В этот раз уродились на славу, ярл, — добавил он с гордостью, — сочные, налитые, почти сладкие на вкус.

— Отменно, — произнёс я, и в моём голосе прозвучало редкое одобрение. — Это именно то, что нам нужно.