Я выждал мгновение, давая тишине сгуститься, и заговорил, чеканя каждое слово:

— Слушай мой указ и делай так, как велю.

Я указал на массивный разделочный стол, где в неверном свете утра рождались завтраки для обитателей замка.

— Возьми лесные ягоды, эти рубины мхов, и перетри их с золотым мёдом, пока они не станут единой сладостью. Часть этой смеси залей кипятком, — я очертил рукой круг в воздухе, — и когда остынет, перелей в кувшин. Это будет напиток для леди Мойры.

Кухарь внимал мне с той серьёзностью, с какой оруженосец слушает наставления рыцаря.

— А остаток положи в миску. Поставишь на поднос рядом с белоснежным творогом и свежими лепешками.

Здоровяк озадаченно почесал подбородок и хмыкнул, не удержавшись от мужицкой прямоты:

— Понятно… Ох уж эти брюхатые, вечно им не по нраву обычная еда.

Я смерил его взглядом, холодным, как дыхание ледника. Кухарь тут же осёкся, почуяв неладное, и поспешно склонил голову:

— Всё исполним в точности, ярл. Как скажете!

— И это еще не всё, — добавил я, склонившись к столу. — К обеду подашь салат.

Он нахмурился, пробуя незнакомое слово на вкус:

— Салат? Это что же за диво такое?

Я короткими, точными жестами показал, как следует нарезать хрустящую капусту, сочную репу и яркую морковь, как смешивать их, сдобрив щепоткой соли и каплей меда. Кухарь смотрел на мои руки так, словно я открывал ему тайные манускрипты из далёких южных земель.

Когда я закончил, он медленно, со священным трепетом произнес:

— Сделаем… Непременно сделаем.

Я выпрямился, и мой взор стал острым, как жало копья. Я заглянул ему прямо в душу, туда, где прятались его мелкие страхи:

— А теперь запомни самое главное. Никакого эля. Ни капли. И никакого вина.

Он испуганно моргнул, не веря своим ушам.

— Я говорю тихо, кухарь, но пусть мои слова дойдут до твоего сердца, — вкрадчиво продолжил я. — Если узнаю, что в её кубке оказался хмель… клянусь, голова твоя первой слетит с плеч и украсит ворота этого замка.

Кухарь мгновенно побледнел, и пот выступил у него на лбу, несмотря на кухонный жар. Он яростно затряс головой:

— Помилуйте, ярл! Да разве ж я смею! Всё исполню, как велено, клянусь всеми святыми и очагом своим!

Я удовлетворённо кивнул, видя, что урок усвоен.

Слухи о крутом нраве северного ярла, похоже, облетели замок быстрее утреннего тумана, и желающих испытать мою ярость на собственной шкуре не нашлось. Кухня вновь ожила, наполнившись привычным гулом, но поварята и челядь то и дело бросали на меня украдкие, полные опаски взгляды. Видано ли, чтобы грозный воитель самолично вникал в кухонные таинства, выверяя каждую мелочь в господском завтраке?

Я окинул взором столы, стонавшие под тяжестью мучных мешков и корзин с корнеплодами, где в живописном беспорядке соседствовали связки лука и груды простоватой деревянной утвари.

— Так, — я веско хлопнул ладонью по дубовой столешнице, заставив посуду жалобно звякнуть. — А теперь подай завтрак и мне.

Кухарь вытянулся во фрунт, ловя каждое мое слово:

— Слушаю, ярл! Что прикажете?

— Кашу. Густую, чтобы ложка стояла. Яйца, сыр... — я кивнул на корзину, где рдели лесные дары. — И тот же ягодный взвар, что ты приготовил для леди.

— Будет исполнено, господин! — засуетился здоровяк.

— И поторапливайся. День обещает быть долгим, а дел у меня в избытке.

Повар развернулся столь стремительно, что полы его передника взметнулись, точно паруса драккара.

— Эй, бездельники! — рявкнул он, и его бас заставил подручных подпрыгнуть.

— Живо кашу на огонь! Ты — за яйца! А ты, косолапый, тащи ягоды, да поживее!

Кухня превратилась в разворошенный муравейник. Один малый сноровисто подбросил дров в чрево очага, другой водрузил тяжёлый котел на железную треногу, а третий уже яростно растирал багряные ягоды с золотистым мёдом в широкой чаше. Я стоял у стола, с невольным интересом наблюдая за этой слаженной суетой.

Вскоре воздух наполнился дурманящими ароматами распаренного зерна, румяных лепешек, горьковатого дыма и цветочного мёда. Наконец, кухарь с поклоном водрузил передо мной дымящуюся миску.

— Овсяная, ярл. Точь-в-точь как вы сказали.

Следом на доске появились варёные яйца и увесистый ломоть плотного белого сыра, а рядом затуманился бок кувшина с тёплым взваром. Хозяин кухни удовлетворённо вытер руки о передник:

— Всё в точности по вашему указу, милорд.

Я опустился на лавку, чувствуя, как приятная тяжесть каши согревает изнутри. Она была горячей и сытной — именно такой, какая нужна воину перед лицом неведомых испытаний. Я ел быстро и молча, не растрачивая сил на праздные мысли, пока за окнами кухни неумолимо разгорался новый день.

В голове, точно навигационная карта перед долгим походом, выстраивался чёткий план утра. Нужно было встретить Бьёрна и Орма, чьи широкие плечи станут моей опорой, переговорить с корабелами, плотниками и кузнецом, чьи ремёсла сейчас были важнее придворных речей, и ещё раз, медленно и вдумчиво, изучить это каменное гнездо. Чем дольше я вдыхал этот воздух, тем отчетливее понимал: за каждым гобеленом, за каждой тенью в бойнице прячется чей-то пытливый взор. В этом замке даже камни обладали слухом.

Я сделал последний глоток ягодного взвара. Густая, терпкая сладость, смешанная с лесной кислинкой, приятно согрела горло. С глухим стуком я поставил чашу на дубовую столешницу.

— Доброе дело, — бросил я кухарю, чей взгляд застыл в ожидании вердикта.

Завтрак был окончен, и я поднялся, чувствуя в теле ту звенящую силу, что пробуждается в воине перед большой охотой. День только расправлял свои серые крылья.

Когда я вышел из кухонного царства во двор, утренний холод хлестнул по лицу бодрее самого крепкого вина. Небо на востоке наливалось жемчужным светом, хотя солнце всё ещё таилось за зубчатыми хребтами холмов. Над высокими стенами лениво клубился призрачный туман, а влажные камни под ногами поблёскивали в сумерках, точно чешуя огромного змея.

Я замер на мгновение, впитывая эту тишину перед бурей.

— Так… — пробормотал я, поправляя пояс. — Пора найти управляющего.

Мне нужны были не слова и поклоны, а сухой лес, добротные доски и люди — те самые мастеровые, которые уже должны меня ждать.

Настало время превратить этот склеп в крепость, где моей жене не будет нужды дрожать от каждого сквозняка.

Но стоило мне сделать лишь несколько шагов, как в висках назойливым молотом застучала мысль. Я замер посреди пустынного двора, и брови мои сошлись у переносицы в тяжёлой складке.

Чертежи…

В этом замке, где каждый камень дышал стариной, не нашлось бы и клочка чистой бумаги. Здесь не было ни перьев, ни графита, а за стоимость пергамента почти равна стоимости карги.

— Чёрт... — глухо выругался я в предрассветные сумерки.

Не на пальцах же объяснять угрюмым плотникам, как возводить своды и расширять ложе. Я медленно побрёл вдоль крепостной стены, и в голове моей, точно шестерёнки старого механизма, заскрипели идеи. Придется выкручиваться, явил я миру свою решимость.

Сперва сойдёт и ветошь. В замке должно быть старое тряпьё и если вывернуть его наизнанку да вооружиться угольком из очага, выйдет сносный холст для моих задумок. Не слишком изящно для лорда, зато надёжно для строителя.

Но едва я утвердился в этой мысли, как новая догадка пронзила разум с остротой кавалерийской пики.

Бумага. Почему бы не создать её самому?

Я прищурился, глядя на серое ноябрьское небо, и горькая усмешка тронула мои губы. Эх, кабы судьба приложила меня по виску добрым подсвечником в разгар лета! Тогда природа буйствовала, и соки земли сами просились в дело. Но память, этот коварный союзник, подсказала иное: склоны окрестных холмов до сих пор укрыты побуревшим папоротником-орляком.

— Орляк... — прошептал я, и в глазах моих блеснул азарт первооткрывателя. —

Он не уступит ни крапиве, ни льну.

Мысли неслись вскачь: волокно размочить, разбить в однородную массу, превратить в кашицу...потомить… Но чем скрепить этот союз? Я остановился как вкопанный и вдруг расхохотался на весь двор, пугая сонных ворон.