— Овсяный кисель! — Ну конечно! Простая крестьянская снедь станет лучшим клеем.

А следом, точно кусочки мозаики, в общую картину легли слова кухаря о топинамбуре. Я звонко щёлкнул пальцами. В этом земляном яблоке крахмала — хоть отбавляй, а сироп из него выйдет слаще сахара. Вот тебе и взвары, и варенья… Удача сама плыла мне в руки. От сахара и диабет можно заработать, да и нет его, а здесь — чистая сила природы, залог здоровья для моей леди.

Я вновь зашагал вперёд, и походка моя стала твёрже.

— Ладно... — подытожил я. — Сначала прижмём к стене управляющего. Затем выстроим в ряд мастеровых. А после…

И усмехнулся своим дерзким думам.

— После мы станем первыми бумажными королями в этом забытом богом краю.

Я переступил порог кабинета Доннхада, неся с собой бодрый дух раннего утра. День едва успел расправить крылья, но предчувствие великих и, смею надеяться, добрых свершений уже наполнило меня силой. Когда тяжёлая дверь поддалась моему плечу, все присутствующие обернулись разом, точно пойманные на месте заговорщики; на их лицах застыло неприкрытое изумление — никто не ждал увидеть ярла в столь неурочный час.

В комнате, помимо самого Доннхада, находился муж лет тридцати, чья худощавая стать и пытливый взор выдавали в нём скорее человека пера и счёта, нежели меча. Аккуратно подстриженная борода и строгий вид обличали в нём ту породу людей, что привыкли усмирять хаос цифрами и порядком.

— Ярл Хокон, позвольте представить вам Малкольма, — поспешно промолвил Доннхад, нарушая тишину. — Мой верный помощник. Нет в этом замке и за его пределами такого угла, который бы ускользнул от его внимательного ока.

Я удостоил его коротким кивком. Мужчина склонился в почтительном поклоне, признавая мою волю.

И вдруг каменные своды коридора отозвались гулким многоголосием.

Тяжёлая поступь многих ног, дробный стук подкованных сапог и рокот знакомых голосов приближались, подобно весеннему грому. Мои губы тронула невольная усмешка.

— А вот и мои верные волки, — произнёс я, оборачиваясь к двери.

Сомнений не оставалось: Бьёрн и Орм вернулись, и, судя по грохоту, справились они со своей задачей гораздо спорее, чем я смел предполагать.

Я окинул кабинет внимательным взором, измеряя его тесноту. Скромная обитель: дубовый стол, пара осевших под тяжестью лет сундуков, лавки вдоль стен да полки, обременённые свитками и пыльными фолиантами. Для неспешных бесед — приют достаточный, но для того размаха, что я задумал… здесь негде было вздохнуть.

Я медленно покачал головой, и мой вердикт прозвучал сухо:

— Маловат.

Я развернулся к Доннхаду, и в моём голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений.

— Сэр Доннхад.

Он мгновенно выпрямился, ловя мой взгляд.

— Да, ярл?

— Найдите для нас достойное пристанище, — я обвёл рукой скудные стены. — Нас ждёт труд, масштаб которого не терпит этих тисков.

Доннхад на мгновение замер, погрузившись в лабиринты собственной памяти. Я видел, как он мысленно перебирает ключи от каждой двери в этом замке. Наконец, тень узнавания озарила его лицо.

— Есть такое место, ярл, — произнёс он с внезапной уверенностью.

— Где же?

— В западном крыле, на первом ярусе, — он утвердительно кивнул. — Малый зал совета старших воинов. Просторная палата, помнящая ещё звон великих побед.

Я коротко кивнул, принимая его предложение:

— Подойдёт.

В коридоре уже гремел рокочущий бас Бьёрна, перекликавшийся с отрывистыми фразами Орма. Мои люди были близко, и энергия действия уже наполняла воздух. Я посмотрел на Доннхада, и в моём жесте была вся полнота власти:

— Веди нас.

Не дожидаясь ни поклонов, ни лишних слов, я широким шагом направился к выходу, навстречу новому дню и великим переменам.

Малый зал совета встретил меня гулким простором, и это первое впечатление легло на душу добрым предзнаменованием. Я переступил порог и замер в самом сердце комнаты, меряя взглядом крепость стен и высоту сводов. Древняя каменная кладка, тронутая сединой веков, всё ещё стояла незыблемо, а окна — непривычно широкие для сурового замка — впускали в сумрак щедрые потоки утреннего света.

— Весьма недурно… — негромко обронил я, впитывая дух этого места.

Стол, сиротливо замерший в центре, показался мне тесноватым, но в уме я уже набрасывал чертёж нового, дубового, способного выдержать груз любых замыслов. Три массивных стула и пара длинных скамей довершали скудное убранство — для первых шагов этого было более чем достаточно.

Пока я обживал взглядом простор, в залу потянулись мастеровые. Каждый сжимал в руках деревянную дощечку — грубый инструмент памяти, на котором угольком или острием ножа привыкли запечатлеть подённый труд.

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.

Мастеровые завороженно следили за движениями моей руки.

— Матрас, это вот само ложе, сделаете таким же мягким, но упругим, — я начертил глубокое основание. — Плотным, чтобы в нём можно было утонуть после долгого дня.

Но когда дошло до основания, я нарисовал мощные, изогнутые опоры, глубоко вгрызающиеся в пол.

— А ножки… ножки выкуйте из доброго железа. Чтобы они выдержали и мой вес, и… всё прочее, что на этой кровати будет происходить.

В тишине зала этот мой довод прозвучал слишком веско. Бьёрн и Орм, до того хранившие суровую мину, не выдержали первыми. Короткий хмык Орма взорвался громовым хохотом Бьёрна. Они заржали так, что пыль посыпалась со старых знамен, переглядываясь с тем самым недвусмысленным видом, который понятен любому воину от фьордов до южных морей.

Я лишь мельком глянул на них, не скрывая кривой усмешки, и снова повернулся к онемевшим мастеровым.

— Делайте на совесть. Кровать не должна скрипеть, даже если по ней будет скакать табун лошадей.

Мастеровые согласно закивали, их ножи заскрипели по дощечкам, запечатлевая волю ярла. Но я не дал им опомниться, и следом на белой стене проступили строгие линии окон.

— Второе, — я обвёл рамы. — Двойной переплёт для оконных стёкол.

Тишину зала нарушил осторожный, сухой кашель. Малкольм выступил вперёд, и в его взгляде читалось смятение человека, привыкшего считать каждую медную монету.

— Ярл… — начал он, запинаясь. — Стекло в наших краях — редкий гость. Удача уже в том, что в окнах блестит хотя бы один ряд прозрачного камня. Но два… — он горестно качнул головой, — где же взять такую роскошь?

Я обернулся к нему. Медленно, давая каждому мгновению вескость камнепада.

— В наши покои, — я с хрустом ткнул угольком в чертёж, оставляя жирную чёрную точку. — Достать.

Я выдержал паузу, позволяя тишине стать невыносимой.

— Снимите их в пустующих залах, выкупите у купцов, соберите по крохам — мне безразлично. Но двойным рамам быть.